150-летие восстания декабристов в челябинской печати

Среди тем, особенно освещавшихся в 1975 году, выделяются юбилейные события: 30 лет Победы в Великой Отечественной войне, 70 лет Первой русской революции, 150 лет восстания декабристов, а также — посвященные Международному году женщин, каким был объявлен 1975 год. В данной статье мы остановимся на одном из юбилеев: 150-летии восстания декабристов в связи с 200-летием данного события.

Восстание декабристов — вооруженное выступление на Сенатской площади в Санкт-Петербурге, состоявшееся 14(26) декабря 1825 года. После его подавления пятеро участников были повешены, остальные подвергнуты различным видам наказания в виде ссылки на каторгу, поселения, отправления на службу в отдаленные районы страны. Местом ссылки некоторых декабристов были населенные пункты, ныне входящие в состав Челябинской области. В Верхнеуральский гарнизонный батальон были сосланы офицеры А. В. Веденяпин и И. М. Черноглазов, в Кизильский — П. А. Бестужев, в Троицкий — Ф. Г. Вишневский. В Златоусте побывал А. С. Горожанский, отправленный по этапу для прохождения службы в 7-м линейном Оренбургском батальоне Кизильского гарнизона. А. Е. Розен останавливался в Златоусте осенью 1837 года по пути в Тифлис, в своих «Записках декабриста» он дал описание города того времени. Неоднократно бывал в Златоусте В. И. Штейнгель[1].

Советская историография в целом и 1970-х годов в частности характеризовалась особым вниманием к революционным темам, поэтому восстание декабристов являлось одной из актуальных тем для историков того времени[2], но практически отсутствующая связь декабристов с Южным Уралом и сосредоточенность челябинских историков на краеведческих исследованиях стали причиной отсутствия работ по данной теме. Среди челябинских историков, занимавшихся данной проблемой, мы можем назвать только доцента кафедры истории СССР Челябинского государственного педагогического института Л. К. Матюхину, но нами не было выявлено опубликованных ею работ по данной теме, за исключением значительно более поздних, вышедших в энциклопедии Челябинской области[3].

Более широко эту тему изучали краеведы, в том числе писатели и журналисты. Отметим автора исторического романа «Петербургский изгнанник»[4] А. А. Шмакова, в 1975 году публиковавшего статьи о А. Н. Радищеве в периодической печати[5]. К юбилею восстания Южно-Уральское книжное издательство выпустило триптих о декабристах на Урале, названный поэтической строкой В. К. Кюхельбекера «Отечеству драгие имена» («Он был из первых в стае той орлиной», «Хотя погибнем — смерть славна!», «За дело правое»)[6]. Это документальное повествование о пребывании декабристов в Уральском крае, написанное в результате длительных архивных исследований оренбургским писателем и литературоведом Леонидом Большаковым, ранее опубликовавшим работу «Отыскал я книгу славную» [7], посвященную рукописи П. И. Пестеля. Книги небольшого формата заключены в белый футляр с надписью «В 1825 году Россия впервые видела революционное движение против царизма. Ленин». Они рассказывают об отдельных эпизодах жизни на Урале В. К. Кюхельбекера, П. А. Бестужева, В. П. Колесникова, В. А. Мусина-Пушкина, И. И Пущина и других декабристов. В конце сборника — «Уральский алфавит декабристов», в котором более ста имен[8]. Мечтой Л. Н. Большакова была антология впечатлений декабристов об Урале, о чем он писал на страницах «Вечернего Челябинска». Рассуждения автора с примерами описаний декабристами Урала мы сочли возможным опубликовать в данной статье (см. документ № 1).

Наиболее широко освещением данной темы в периодической печати занимался краевед, специальный корреспондент «Вечернего Челябинска» Э. Подтяжкин, который много лет занимался историей декабристского движения, судьбой декабристов, сосланных в Сибирь, побывал в городах Ялуторовске, Пензе, Кургане, Ишиме, Тобольске. В 1974–1975 годах им был опубликован цикл статей «Декабристы», который состоял из двух частей. Первая часть печаталась в августе 1974 года и была приурочена к 150-летию петербургского совещания Северного и Южного обществ по вопросу объединения. Вторая часть очерков-репортажей вышла в свет непосредственно к юбилею восстания. Очерки показались нам весьма интересными как работы, не только содержащие некоторые подробности истории декабристов (формат очерков не предполагал подробного изложения исторической канвы), но и иллюстрирующие отношения общества 1970-х годов к декабристам. Публикация всех очерков сделала бы статью очень объемной, поэтому мы решили опубликовать только статьи 1975 года (см. документы № 2–4), остальные статьи заинтересованный читатель сможет найти по указанным в примечаниях выходным данным[9].

Кроме литературных произведений, заметок в периодической печати 150-летие восстания декабристов отмечалось и научным мероприятием — научно-практической конференцией, которая состоялась 9 декабря 1975 года в актовом зале Челябинского государственного педагогического института. Организатором конференции выступила ранее упомянутая Л. К. Матюхина. В ходе работы конференции с докладами выступили студенты историко-педагогического факультета, которые рассказали о «передовых деятелях своего времени» [10], чьи «залпы на Сенатской площади разбудили новое поколение борцов»[11]. Гостями конференции были студенты Курганского педагогического института, подготовившие доклады о жизни декабристов, сосланных в Курган, и о новом музее декабристов, открытом в их городе к 150-летию.

Конференции предшествовала поездка студентов Челябинского педагогического института в город Ялуторовск Тюменской области, где был организован первый в стране музей декабристов. В ходе поездки они посетили также Ялуторовскую среднюю школу, носящую имя декабристов. На основе собранного материала была подготовлена экспозиция, презентованная на конференции, а студенткой третьего курса историко-педагогического факультета З. Колодочкиной зачитан доклад о поездке[12]. К 150-летию восстания декабристов в институте также были выпущены устный журнал «Горизонт», специальный номер газеты и организована выставка научной и художественной литературы.

Юбилейная дата не могла не сопровождаться усилением просветительской работы по данной теме, в связи с чем кандидатом педагогических наук, доцентом кафедры истории СССР Челябинского государственного педагогического института Т. Ф. Аносовой была написана методическая разработка в помощь лекторам, докладчикам и пропагандистам «К 150-летию восстания декабристов»[13], рассчитанная на популярное изложение темы. В пособии кратко характеризуется литература, рассматриваются исторические условия формирования взглядов декабристов, тайные организации, события на Сенатской площади и восстание Черниговского полка, судебный процесс и значение движения декабристов, прописаны способы подачи материала. В просветительской деятельности рекомендовалось использовать кинофильмы «Декабристы», «Во глубине сибирских руд», «Петропавловская крепость» и малоизвестные в современности песни «По духу братья мы с тобой» (слова К. Ф. Рылеева, музыкальная обработка Б. Шехтера), «Не слышно шуму городского» (слова Ф. Глинки, музыкальная обработка Д. Васильева-Буглая)[14].

Наиболее многочисленным типом мероприятий, приуроченных к юбилею, стало проведение выставок. На них представлялись исследования историков, художественные произведения русских и советских поэтов и писателей, особый интерес вызывали мемуары декабристов, их жен. Так, выставка Магнитогорского краеведческого музея была посвящена ссылке в Верхнеуральск декабристов А. В. Веденяпина и И. М. Черноглазова. На ней также была представлена коллекция марок о декабристах, собранная старейшим филателистом города, преподавателем педагогического института А. Н. Державиным[15].

«Первенцы свободы» — так называлась выставка Юрюзанской профсоюзной библиотеки. На ней были представлены сборник документов по истории движения восстания 1825 года, книги «Из истории движения декабристов», «Декабрист Николай Бестужев», «Поэты — декабристы», отдельные журнальные статьи, подборка открыток большого формата, выпущенная к 150-летию восстания декабристов. Работники детской библиотеки Юрюзани для юных читателей подготовили красочный плакат «Декабристы и русская демократическая культура»[16].

Наиболее творческим подходом к делу празднования юбилея отличился город Златоуст. Златоустовское отделение областной конторы книжной торговли совместно с городским обществом книголюбов провело вечер «Первенцы свободы России»[17], а творческая группа Златоустовского драматического театра подготовила спектакль, посвященный 150-летию восстания декабристов. Создателями поэтической композиции «Декабристы» стали недавние выпускники Новосибирского театрального училища Юрий и Лариса Семеновы, Владимир Сашко, Георгий Тюлев и другие. Автор композиции и ее постановщик — молодой режиссер, выпускник Ленинградского института культуры С. А.  Овсянников. В основе спектакля лежали стихи К. Ф. Рылеева, В. К. Кюхельбекера, А. А. Бестужева, А. И. Одоевского и других поэтов-декабристов, а также стихи А. С. Пушкина и Н. А. Некрасова[18].

На всероссийском уровне 150-летний юбилей отмечался премьерой советского фильма «Звезда пленительного счастья», который в этот день в Челябинске показывался в кинотеатре им. А. С. Пушкина.

Таковы основные мероприятия, посвященные 150-летнему юбилею восстания декабристов на Сенатской площади. Можем отметить, что, несмотря на ограниченность исторических исследований по данной теме, в праздновании юбилея все же присутствовала научная составляющая, к тому же проводилась довольно широкая краеведческая и культурная деятельность, которая способствовала массовому просвещению населения по данной теме и сохранению памяти, согласно идеологическим установкам 1970-х годов, о выдающихся деятелях нашей истории.

Подготовка документов к публикации и предисловие: ведущий археограф Объединенного государственного архива Челябинской области М. А. Исаков

№ 1. Статья Л. Большакова «Близ города Челябинска»

11 октября 1975 г.[19]

Впечатления декабристов об Урале когда-нибудь образуют внушительную антологию. Меньшую, конечно, чем та, что может быть о Сибири, а все же солидную.

Ее составят курганские главы мемуаров Розена и Бриггена, страницы из воспоминаний Басаргина, Якушкина, Раевского, из дневника Кюхельбекера.

В нее войдут письма Анненковых, Ивашевых, Нарышкиных, письма Пущина, Свистунова и многих других, посланные из Кургана, Туринска и иных мест земли уральской.

Немало страниц займут заметки путевого характера. Некоторые дают нам две-три строки. А некоторые — целые описания.

Александр Розен после пяти лет жизни в Кургане был «милостивейше» определен рядовым в кавказский отдельный корпус. В начале сентября 1837 года начался его путь на запад. С больной ногой, не дававшей возможности передвигаться иначе как на костылях, он сидел в открытом низком тарантасе на кожаной подушке, а лошади бежали по уральским дорогам, направляемые проводником — квартальным надзирателем Тимофеевым.

«Близ города Челябинска переехали мы границу Сибири и въехали в Оренбургскую губернию. Беспрестанные дожди не позволили жнецам убирать и свозить снопы, на полях необозримых лежала рожь на корню и гнила, воздух заражен был гнилым запахом, как бывает в местах, где мочат коноплю и лен. Мы несколько станций все подымались на Урал, но неприметно, все плоскими возвышенностями: глаза тщетно искали длинного высокого хребта, темно-синей полосы на горизонте; все подымались рысью, пока наконец достигли одной из главных уральских высот и приехали в Златоустовский завод, знаменитый оружейными фабриками. Кони стали в грязи, пока со станции не отправили навстречу других лошадей, кои повлекли нас в гору, по обширно застроенному селению, в опрятную, теплую гостиницу. Город стоит на высоком месте, обитаем одними только мастеровыми и рабочими. Стук молота в железоделательных заводах не умолкает ни днем, ни ночью. Уральские горы наружностью непривлекательны ни высотою, ни скалами, ни лесом, зато во внутренности своей хранят они множество драгоценных камней, а от Златоустова до Миасского завода щедро дарят металлами от железа до золота. Поселяне на большой дороге мало различествуют от сибиряков: они большею частью также переселенцы, но деревни и жилища их гораздо беднее. Тут же показались помещичьи усадьбы, чего в Сибири не видать. Губернский город Уфа, на прелестном местоположении при стечении двух рек, обстроен хорошо и правильно. Проехав еще два города Оренбургской губернии, Бугульму и Бугуруслан, мы въехали в губернию Симбирскую».

О чем думалось ему, Розену, прошедшему через Нерчинские рудники, поселения в дальних и ближних местах азиатской части России, исколесившему тысячи и тысячи верст? Над чем размышлял, следуя из Кургана дорогами уральскими?

И об этом пусть скажет он сам — строками из тех же «Записок декабриста»:

«Расставаясь с страною изгнания, с грустью вспоминал любимых товарищей-союзников и, благословляя их, благословлял страну, обещавшую со временем быть не пугалищем, не местом и средством наказания, но вместилищем благоденствия в высшем значении слова. Провидение, быть может, назначило многих из моих соизгнанников и многих поляков ссыльных быть основателями или устроителями лучшей будущности Сибири, которая кроме золота и холодного металла и камня; кроме богатства вещественного, представит со временем драгоценнейшие сокровища для благоустроенной гражданственности. Залогом хорошей будущности Сибири служат уже ныне три обстоятельства: она не имеет сословий привилегированных, нет в ней дворян-владельцев, нет крепостных».

Раздумья о будущем, мечты о завтрашнем дне. Их можно найти в воспоминаниях и письмах многих декабристов, оказавшихся за Уралом, заброшенных туда на долгие-долгие годы.

Николай Басаргин почти десять лет подвергался каторжным работам в Нерчинских рудниках, а затем жил под строгим надзором на поселении в Туринске и Кургане. Постоянно, особенно в туринские и курганские годы (1836–1846), собирал он сведения экономического характера и, размышляя над ними, строил долговременные прогнозы, высказывал практические предложения.

Едва приехав в Туринск, Басаргин написал статью «Об устройстве дороги от Тюмени до р. Камы в город Пермь».

«О Туринске и его уезде» — так называлась другая статья, по проблематике боле широкая, отосланная в «Земледельческую газету».

Само за себя говорит третье название «О развитии промышленности и торговли в Сибири». Эту записку он составил уже после возвращения из ссылки.

Гаврил Батеньков в статье своей «О дорогах Сибири», написанной в пятидесятые годы, ратовал за проведение железной дороги, которая соединила бы главные узловые центры края. Впрочем, речь шла о целой системе дорог, в том числе о шоссейной от Перми до Тобольска. В этом, прежде всего в этом, видел декабрист источник подъема промышленности и торговли в местах неосвоенных, необжитых.

«Есть уже частные люди, помышляющие об осуществлении этой мысли, — писал Владимир Штейнгель, делясь с другом Пущиным перспективами «блестящей будущности» зауральских земель после устройства надежных и выгодных дорог. — Когда это будет? Мудрено отвечать, а будет».

Они хотели, они стремились участвовать в развитии края и промышленности его, и земледелия. Лично участвовать… Делами своими…

В письмах Александра Беляева сороковых годов можно найти упоминания о том, что он предложил свои услуги моряка-капитана Пермской пароходной компании и охотно согласился бы там служить. Позднее Беляев подрядился строить подчалки[20] на реке Белой, «что и исполнил».

Управляя имениями оренбургского помещика Жадовского, он занялся некоторыми улучшениями землепользования в губернии. Со временем его опыт углублялся. «На этот предмет, — читаем в письме 1858 года, — я составляя свой проект, основанный на опыте или успехе устройства, введенного мною во все имения, которыми я заведываю».

Речь шла о переменах небольших, отнюдь не коренных. «Улучшения в хозяйстве все же будут лежать на помещике, как на образованном человеке, и без его содействия наше русское хозяйство не пойдет вперед», — писал он в письме к И. И. Пущину.

Я думаю об антологии, которая соберет и представит «уралику» декабристов. Она должна быть составлена. Она должна вместить в себя все написанное ими об Урале тогдашнем и Урале завтрашнем. Она будет!

Л. Большаков

Вечерний Челябинск. — 1975. — 11 октября.

№ 2. Статья Э. Подтяжкина «Ссыльные и сказочник Ершов» 

11 декабря 1975 г.

Вначале я осмотрел резное полукружие дверей Софийского собора. Потрогал филенки[21] ручной насечки — чудо-звери, чудо-птицы. Осмотрел Торговые ряды. Прошелся мимо ризницы[22] и Павлинской башни. У архиерейского дома остановился. Старинные, большого калибра пушки у парадного входа. Старорусская вязь слов на почерневших стволах: «Екатеринбургъ. 1802. Камераза».

Я обратился к работнику музея Владимиру Николаевичу Мельникову: «Что означает эта надпись?».

— Дело простое. «Камераза» — сокращенное название Камского завода. Вас только это интересует?

— Что Вы… В данном случае — декабристы.

Предпоследний светлый зал музея. Сразу же на стене замечаю силуэты Рылеева, Пестеля, Бестужева-Рюмина, Каховского. Владимир Николаевич предложил осмотреть часы, большое зеркало, картины.

Наверное, этого нельзя было делать, но я, открыв дверцу больших, стоящих прямо на полу часов, тронул маятник. Медных кружок, качнувшись несколько раз, остановился. Рядом с часами — книги, барометр, чернильница, большое зеркало в простой недорогой оправе. Возможно, перед этим зеркалом поправляла фату француженка Полина Гебль, невеста И. Анненкова. Она родилась в Лотарингии близ Нанса, в старинном замке Шампаньи, 9 июня 1800 года. Ее отец был роялистом, приверженцем монархии. Через несколько лет он присягнул российской короне. В Петербурге Гебль познакомился с офицером И. А. Анненковым. Позднее дочь французского роялиста Полина выехала в Сибирь, к своему жениху «Ваньюше» Анненкову. Свою нежную любовь она пронесла через всю жизнь. Браслет и крест, которые она носила, были окованы железным кольцом из цепей, которые носил ее муж. И все же, в тот февральский день 1828 года, ее жениху только в церкви разрешили снять кандалы. Затем Ивану Анненкову позволили остаться с молодой женой три дня, по истечении которых он вернулся в тюрьму. В 1846 году Анненковы уехали на поселение. Сначала они жили в Туринске, а потом в Тобольске.

После встреч с ярким, очень своеобразным Тобольским кремлем жуткой казалась декабристам изнуряющая работа, на которую их гнали. Они чистили конюшни, мололи часами на ручных мельницах муку, плотничали.

Удивительно, как хватало у них сил на все доброе, что они сделали. Взять хотя бы детские школы, организованные ими, врачебную помощь населению и знаменитый «университет». Военный врач Вольф читал курс физики, анатомии, химии. Бобрищев-Пушкин — высшую математику, Н. Муравьев — стратегию.

Когда в 1848 году на Тобольск обрушилось страшное бедствие — холера, декабристы, рискуя жизнью, ухаживали за больными. М. Кюхельбекер успешно лечил русских, бурят, тунгусов в Баргузине. Нарышкин с женой — в Кургане, Шаховский — в Туруханске, Заволишин — в Чите, Пущин — в Ялуторовске. Среди них особенно знаменит был Фердинанд Вольф. Дочь И. Анненкова Ольга Ивановна писала в «Воспоминаниях»: «Положительно все обращались к нему. Тому способствовало его бескорыстие. Однажды он вылечил жену золотопромышленника. Ему вынесли на подносе два цибика чая, фунтов на 5 каждый: один был наполнен чаем, а другой золотом. Вольф взял цибик с чаем — оттолкнул с золотом».

Вспомнился декабрист Н. Бестужев. У него были золотые руки. Это он изобрел «сидейку» — экипаж, который и сейчас называют «бестужевкой», телескоп, хронометр и астрономические часы. Мечта об упрощении хронометров была любимой. Эту мечту Бестужев лелеял в гробовом одиночестве Шлиссенбургской крепости, с нею приехал в Читу. Без точных инструментов он сумел сконструировать часы с 1/10 секунды суточной погрешности. М. Бестужев вспоминал: «Чтобы оценить степень его настойчивости, я приведу один пример из тысячи. Ему нужны были толстые листы латуни. Он решился обратиться к начальнику Пулковской обсерватории. Прождав целый год, умер в тщетных ожиданиях, наклепывая молотком латунные листы по целым неделям».

Неожиданной и удивительной была встреча в этом зале со знаменитым Петром Ершовым, автором восхитительного «Конька-Горбунка». Он был моложе декабристов и, когда их отправили на каторгу, Петр Ершов только закончил уездное училище.

Прошло несколько лет. Тобольск заполнили ссыльными декабристами. Он встречался с ними, они ценили его талант и сочувственно относились к его гражданским порывам. Ершов бывал у Фонвизина, Свистунова, Вольфа, а в марте 1846 года подружился с Кюхельбекером. Наш земляк Штейнгель, друг Рылеева, автор знаменитого воззвания «К русскому народу», стал близким человеком в доме Ершовых и крестным отцом детям поэта. Художник М. Знаменский говорил: «Ершов знакомится с людьми европейски образованными, с людьми, каких в Петербурге было мало».

Перед смертью тяжело и мучительно больной Ершов любил сидеть у окна и смотреть на Иртыш, на Рентерею, на дом Ермака. Он знал, что дни его уже сочтены, и жадно всматривался в течение жизни к будущему, которое ему не удастся увидеть. Прошлое вставало перед ним. Будущий двадцатый век уже властно стучался в двери — он и в письмах, и в газетных известиях о прокладке железной дороги через Урал, о проекте телеграфа, о покушении на царя в Летнем саду…

Э. Подтяжкин.

Вечерний Челябинск. — 1975. — 11 декабря.

№ 3. Статья Э. Подтяжкина «Струн вещих пламенные звуки»

12 декабря 1975 г.

Почти наяву я видел запавшую в памяти картину: низкие берега Туры, тихие улочки с воротами колодезей, глубокие колеи загородных дорог.

Туринск оказался именно таким.

Вечером, подавая ключ от номера, администратор гостиницы «Тура» посоветовала: «Вам надо встретиться с Екатериной Михайловной Шеварской. Страстный краевед, она сейчас занята сбором материалов о декабристах. Ее дом покажет каждый».

Утром нашел тихую, с булыжной мостовой улицу Декабристов. В самом конце ее — дома Н. Басаргина и В. Ивашева. Напротив — парк Декабристов. Легкий ветерок шумит в кронах берез, и старые деревья заставляют вспомнить людей, посадивших их.

Вот он, этот дом в два этажа. Можно притронуться к шершавой стене фасада, можно пройти через ворота во двор, подняв щеколду. Старая калитка, подвешенная на самодельных петлях, к моему удивлению, открылась мягко. Я увидел широкий двор с хозяйственной постройкой, штабеля сосновых палат, телегу. Здесь же, правда, на противоположной стороне, столики для детей, миниатюрный мостик, бочка с водой. У крыльца суетится пожилая женщина, развешивая мокрые портьеры. В здании городская библиотека, Ирина Ивановна Толмачева, заведующая, провела меня в читальный зал, который, вероятно, служил гостиной. Здесь старинные книги, документы, подшивки газет, копии писем. Одно из них любопытно, ибо писал его Н. И. Лорер, будучи в ссылке в Кургане: «Однажды городничий наш Бурценкевич, навещавший меня обыкновенно довольно часто, но всегда пешком, подъезжает ко мне на дрожках, в мундире и с довольно озабоченным лицом.

— Скажу вам новость, довольно неприятную, Николай Иванович, — начал он и замялся, — вы назначены солдатом на Кавказ!

— Шутите!

— Ей богу, нет.

— А прочие?

— Все, кроме Бриггена!

— Были вы у Нарышкиных?

— Был. Елизавета Петровна слегла в постель от этой новости.

Я крепко призадумался и сам, так казалась мне странна эта мысль. Теперь, после двенадцатилетней жизни в Сибири, с расклеившимся здоровьем я снова должен навьючить на себя ранец, взять ружье и в 48-м служить на Кавказе. Непостижимо играет нами судьба наша. Голова моя горела, я ходил в раздумье по комнате и, волнуемый неожиданностью, спросил тогда же городничего: «Ежели это новое наказание, то должны мне объявить мое преступление; ежели же милость, то я могу от нее отказаться». Городничий мне сказал, что он ничего не знает, но что получил депешу. Мы с городничим поехали к Нарышкиным и там застали уже Розена, и все вместе разбирали и обдумывали будущую нашу судьбу».

— Они были первыми, кто принес в наш маленький Туринск культуру, знания, просвещение. И, кроме всего, как сказала Мария Волконская, быть «счастливым в изгнании — мужество». Подумайте, сколько смелости, щедрости и нежности заключено в этих словах. Ведь не год, не пять, а десятилетия длилось изгнание, — Ирина Ивановна вздохнула.

Уникально письмо старика Ивашева к сыну как показатель действительного душевного состояния этого сдержанного и скромного человека — сподвижника Суворова. Письмо его очень понравилось Николаю Басаргину, старшему адъютанту штаба, члену Южного общества. Отец Ивашева писал: «В последнем письме я тебе дал отчет в занятиях, молодой друг, они продолжаются потому, что продолжать их, безусловно, необходимо по многим причинам, из которых главная — не лишиться окончательно разума. И божий и человеческий закон согласно повелевают беречь его, питая его полезной деятельностью, я подчиняюсь ему и худо ли, хорошо ли выполню свой долг на том клочке земли, где нахожусь. Я был бы счастлив сменить его и приблизиться к вашему, где, может быть, оказался бы полезным».

Таков отец декабриста. Совсем молодым Ивашев стал ближайшим соратником Суворова, участвовал в легендарном штурме Очакова и Измаила. По «высочайшему повелению» Екатерины он строил город Одессу. До конца дней своих оставался горячим почитателем Суворова и гордился доверием великого полководца. Письма Петра Никифоровича полны живого участия, глубокого сострадания и уважения к декабристам. И это в то время, когда коронованный «цензор» лично просматривал всю переписку декабристов и их родных! Об этом хорошо знал старик Ивашев. Он говорил: «Пусть читают, пусть заимствуют святость наших чувств… пусть ведают, что их трактуют как злостных употребителей врученной им дозволенности».

Благодаря письмам и советам Петра Никифоровича Николай Басаргин немедленно приступил к строительству дорог, мостов, школ.

Первым поселился в Туринске офицер-преображенец С. М. Семенов. Записки Семенова способствовали тому, что в 1835 году сюда из Сибири приехали Н. Басаргин, И. Пущин, Е. Оболенский, А. Бригген и И. Анненков, поручик кавалергардского полка, член Петербургской ячейки Южного общества.

Впоследствии Николай Басаргини скажет: «Я жил сначала в Туринске, вместе с Ивашевым. Туда же потом приехал Анненков и Пущин. Когда Ивашев с женой скончались, а Анненкова перевели в Тобольск, то мы с Пущиным просили перевода Пущина в Ялуторовск, а меня — в Киренск. Прожив в Киренске 5 лет, меня зачислили в гражданскую службу. Я уверен, что добрая молва о нас сохранится надолго по всей Сибири, что многие скажут сердечное спасибо за ту пользу, которое пребывание наше им доставило».

Слова декабриста просты. Но сколько в них гордой несломленной щедрости!

Э. Подтяжкин

Вечерний Челябинск. — 1975. — 12 декабря.

№ 4. Статья Э. Подтяжкина «Изба Кюхельбекера»

13 декабря 1975 г.

На дверях висел замок. Сквозь стекла окон разглядел белые медицинские шкафчики, пузырьки, инструменты. На лавочке у палисадника сидели двое: парень лет девятнадцати и девушка с короткой прической.

— Вероятно, Вы к Кюхельбекеру! — девушка посмотрела на меня.

— Да.

— Но внутри избы ничего не сохранилось. И ждать Вам заведующую медпунктом нет смысла. Кроме медикаментов там ничего нет. Домик Евгения Карловича принадлежал многим владельцам, и каждый его переделывал. Только в 1962 году его реставрировали.

Сюда, в поселок Смолино (ныне он входит в городскую черту Кургана), Кюхельбекер прибыл с семьей в конце марта 1845 года после десятилетнего заточения в каземате и поселения в Баргузине. По существующему положению Вильгельм Карлович имел право получить землю, но отказался. Сочувствуя тяжелому положению крестьян, декабрист не хотел пользоваться землей, отведенной ему за счет крестьян.

Поэт построил дом на средства родственников В. А. Глинки. Сам Кюхельбекер был тяжело болен и поэтому заботы о строительстве взяла на себя его жена, сибирячка Дросида Ивановна. 21 сентября 1845 года поэт записал: «Перебрался в собственный дом… больной». В этом пятистенном доме семья Кюхельбекера прожила несколько месяцев.

Несмотря на строгий полицейский контроль, Кюхельбекер встречался с друзьями-декабристами, жившими в то время в Кургане, его навещали участники революционных выступлений 1830 года, прогрессивные курганцы.

До конца своей жизни Кюхельбекер сохранил светлую память о Пушкине, который называл Кюхлю «лицейской жизни милым братом». Светлым воспоминанием у него оставалась встреча с И. И. Пушкиным[23] в Ялуторовске.

К концу 1845 года Кюхельбекер почти ослеп. Только после настойчивых просьб и хлопот ему разрешили выехать в Тобольск на лечение. Там он подружился с автором «Конька-Горбунка».

Что вспомнил Вильгельм Карлович, покидая эту избу? Может быть, пришел ему на память летний вечер в лицее? Сенатская площадь? Кибитка, промороженная наскозь, везущая его в Сибирь?

Когда в Зимнем дворце оправились от страха, когда заковали в цепи мятежных офицеров, великий князь Константин вспомнил, что среди убитых нет Вильгельма Кюхельбекера, опаснейшего человека, который за несколько минут до бойни пытался с группой солдат атаковать царскую охрану и выправить этим безнадежное положение.

Сигнал генерала Сухозанета опередил его — грохнули огнем батареи. Свинцовый дождь смертельно ударил по шеренгам солдат Московского полка.

В тот же вечер обеспокоенный и перепуганный Николай прикажет: «Настичь и доставить живым или мертвым». Приказ этот касался Кюхельбекера.

И только через тридцать четыре дня царские ищейки смогли задержать его в Варшаве. Да, в сущности, он бы ушел, всегда находчивый Кюхельбекер, если бы не случайность. Цесаревич Константин Павлович 20 января 1826 года писал действительному тайному советнику, чиновнику двора Федору Опочинину: «Любимый Федор Петрович. Известный Вам по происшествию в Санкт-Петербурге 14-го минувшего декабря, Кюхельбекер, полагавшийся погибшим в деле, наконец очутился здесь… пойман офицером лейб-гвардии Волынского полка Григорьевым и отведен на гаупвахту. Я приказал взять с него подробный допрос и, заковав его в кандалы, отправил его сейчас с фельдъегерем и двумя казаками к Его Императорскому Величеству в Санкт-Петербург. Посылаю при сем к вам копии с взятых от него показаний…».

Это письмо было опубликовано в 1873 году в томе первом журнала «Русская старина». В той же книге, на стр. 463, напечатан рапорт: «…лейб-гвардии Волынского полка унтер офицер Никита Григорьев… встретил человека, одетого в тулуп… подпоясанного кушаком и в русской шапке… Сей человек, остановивший его, спросил по-русски: “Тут ли квартирует гвардейская конная артиллерия”. Унтер-офицер отвечал ему, что нет, и спросил его, что он за человек и вглядываясь в него и помня приметы Кюхельбекера, о котором было объявлено в приказе, повел его на гаупвахту караульному офицеру прапорщику Суровцову…».

Мои мысли прервал парнишка лет двенадцати:

— Дядя, автобус-то ушел.

С шофером-родственником Витька договорился быстро. Легко спрыгнул с подножки грузовика. Крепко, по-мужски, пожал мне руку: «До свидания».

Сорвался неожиданный дождь. Я оглянулся. Витька все еще вышагивал неторопливо, глубоко засунув руки в карманы стареньких штанов. Потом вернулся, очень тщательно накинул крючок на калитку изгороди.

Э. Подтяжкин

Вечерний Челябинск. — 1975. — 13 декабря.