Рифмы и ритмы личной истории. Интервью с Константином Рубинским

В № 3 (49) «Архивной службы» вышло интервью с поэтом, драматургом, лауреатом всероссийских премий и фондообразователем Объединенного государственного архива Челябинской области Константином Рубинским, отметившим этой весной свое 50-летие. Ниже публикуется текст этого интервью без купюр.

В согласии с Пастернаком

— Не могу не начать беседу с немного провокационного вопроса. Один ваш известный коллега по цеху писал, что «не нужно заводить архива». У вас же целый семейный фонд. Получается, вы с коллегой не согласны?

— Дело в том, что архивными документами и сотрудничеством с Государственным архивом Челябинской области начали заниматься мои бабушка и мама. Я как раз сторонник мысли, что не нужно оставлять после себя огромное поле архивных документов. Чем лаконичнее и скромнее, тем лучше — и тем больше шанс, что на самых важных из них потомки сумеют сконцентрировать внимание.

Моя мама по своей натуре — собиратель. И для нее, как для человека, связанного с литературой, важно, чтобы где-то хранились фиксированные свидетельства творческой жизни. Поэтому она сотрудничает с Государственным архивом, и я, получается, с ним тоже сотрудничаю, моих документов там тоже много.

Вообще я согласен с Пастернаком в том смысле, что после тебя прежде всего должно остаться твое творчество, причем именно то, которое ты выбрал сам. Даже «человеческие» следы так не важны, потому что, как сказал Ходасевич, «а человек — иль не затем он, чтоб мы забыть его могли?». Должно остаться искусство — и говорить само за себя.

— Судя по содержанию фонда Рубинских, ваши первые литературные опыты относятся еще к дошкольному возрасту. Помните, с чего все началось? Что послужило стимулом к тому, чтобы начать писать?

— В нашей семье всегда «по умолчанию» царила атмосфера творческая. Приходили гости, импровизировали на рояле, была переписка со многими известными московскими литераторами. На проигрывателе крутилась пластинка либо со сказкой для меня, либо со Скрябиным, Чайковским, Шопеном... Было огромное количество книг, и мы с мамой читали вслух стихи. И все это с юных лет естественным образом входило в мою плоть и кровь. Без особых усилий, сложностей, естественно, как воздух. И я очень удивлялся, когда пацаны в нашем дворе на улице Туристов (нынешней Героев Танкограда) меня настойчиво, с любопытством спрашивали: «Ну как ты вообще стихи пишешь? Как рифмуешь? Как вообще это получается?». Я никогда не знал, что им ответить. Для меня рифмовать — это было как ходить. Научился незаметно в самом раннем детстве, и теперь уже не объяснить.

Помню, мама купила новую печатную машинку, привезла ее из Москвы. Это была чудесная чехословацкая пишущая машинка, компактная, с белыми клавишами. От нее пахло черной заправочной лентой, чем-то техническим, загадочным, магическим. Помню этот запах до сих пор. Мама запрещала мне к машинке подходить, боялась, что сломаю. Я был совсем маленьким — 3-4 года. И вот как-то раз она меня застала (по ее собственным рассказам) рядом с машинкой, я бил кулаками по клавиатуре. Мама возмутилась, хотела меня от нее оттащить. Я вдруг очень внятно сказал: «Мама, не трогай, сочиняю стихи». Мама удивилась и отступила, а мне пришлось оправдывать эту мою «отмазку» — действительно что-то начать сочинять. Это у нас такой семейный анекдот.

Я начал какие-то рифмованные вещи, наверное, бормотать с совсем юного возраста. И мама Наталья Борисовна, и бабушка Мира Константиновна на это довольно сильно повлияли, наша семья была очень близка к культуре и искусству.

Мне кажется, для семьи Рубинских культура всегда была такой терапевтической сферой... Как бы это точнее объяснить. История нашей семьи не такая уж простая — мне кажется, и моя прабабушка Валентина Александровна, и бабушка, и мама в искусстве во многом просто спасались от реалий достаточно тяжелой и местами неприглядной жизни. Я не могу никак эту свою догадку комментировать. Думаю, это был их метод преодоления жизненной косности, рутины, «экзистухи», но благодаря ему я вырос тем, кто есть. Хотя считаю, что искусство должно быть не только спасением, тихой гаванью, полной зелени и щебета птиц, а наоборот, должно отчаянно выходить навстречу этому жесткому и тяжкому миру и разговаривать с ним на равных, глядя в глаза, не прячась от его вызовов, трудностей, несправедливости. Поэтому заниматься тем, чем занимаются поэты, писатели — это чаще всего тяжело, порой болезненно. Но мы с вами понимаем, что для огромного количества людей искусство играет именно ту утешительную, авторитетную, спасительную роль, которую оно издавна играло для моей семьи.

Авансы великих

— Многие годы близкого знакомства связывают вас с Адиком Абдурахмановым. В вашем семейном фонде хранится 35-летняя афиша класса-концерта Абдурахманова с вашим участием в качестве его ученика. Какую роль в вашей жизни сыграл Адик Аскарович?

— Адик Абдурахманов в моей жизни сыграл огромную роль наставника, друга, близкого по духу человека, и я не устаю это повторять.  С десяти моих лет он был моим учителем по флейте. Хотя я считался довольно нерадивым учеником, потому что, видимо, с младых ногтей представлял, что буду литератором... И музыкой занимался исключительно по наущению родителей. Тем не менее это был прекрасный опыт, благодаря этому мои руки знают, что такое флейта.

Адик приносил нам, ученикам, такую музыку — и в нотах, и на пластинках, — которой мы всегда удивлялись, и на которой, можно сказать, росли. Это была по тем временам новая, интересная, авангардная, неожиданная музыка — скажем так, не из «официальной программы». И благодаря Адику я находился в серьезном диалоге с классической и современной музыкой.

А позже, когда Адик стал дирижером камерного, а потом симфонического оркестра, мы уже стали друзьями и коллегами. Я вел его концерты. Мы делали художественно-поэтические, музыкальные, просветительские проекты. Он всегда с какой-то невероятной искренностью откликался на любые идеи. Адик был светлым человеком — как я всегда говорю, человеком воистину моцартовской крови. Я это открыл не сразу, потому что со своими учениками он был строг и сдержан (а со мной строг весьма заслуженно). И только потом, когда мы стали с ним уже на равных общаться, я понял, что его характер, его натура — огромная человеческая редкость, и его невероятный свет, детское упоение жизнью, любопытство ко всему новому, бескорыстное фонтанирование идеями — это, в общем-то, очевидное свойство гения. Не боюсь этого громкого слова. Я, наверное, никогда не встречал в жизни такого солнечного творца, как Адик Абдурахманов.

Мне очень его не хватает. Наверное, больше многих других ушедших людей.

— В описи вашего личного фонда обращают на себя внимание адресованные вам письма Анастасии Цветаевой и Дмитрия Лихачева. При каких обстоятельствах они стали вашими корреспондентами?

— Наша семья, еще начиная с моих бабушек, дружила с Анастасией Ивановной Цветаевой, и я тоже познакомился. Мы стали общаться с ней и с ее ближайшей подругой Евгенией Филипповной Куниной. Для них это были уже, можно сказать, последние годы на земле, такой, знаете, возраст просветленного старчества. Я написал им несколько поэтических посвящений. В одном посвящении есть такая строчка: «Два ангела безгодно поседевших, вы старчески прозрачны и чисты». Они уже напоминали такие мерцающие, нежные, почти гаснущие лампады.

И Анастасия Ивановна мою первую книгу, которая ей понравилась (мне было 16 лет), отправила Дмитрию Лихачеву. И он собственноручно написал мне ласковое поощрительное письмо, которое было тогда большим авансом — теперь я понимаю это.

Вообще, «благословения великих» — штука настолько же прекрасная, насколько и опасная. Когда тебе в детстве выдают такие большие авансы, причисляют тебя к «юным талантам», ты, когда уже вырастаешь и когда к тебе перестают относиться с такой трогательной, восторженной любовью, должен без конца доказывать, подтверждать эти детские «авансы», что превращается для многих в тяжелое переживание и разочарование. Примеров много.

У взрослых есть эта тенденция восхищаться юным талантом. Очень часто подобных детей окружают невероятной любовью и восхищением, но потом восторг заканчивается, ребенок становится взрослым, резко перестает быть интересным «аттракционом», и ему приходится всей своей жизнью в прямом смысле доказывать, что он остался тем же самым, достойным, любимым. А ведь он уже другой, теперь никто не будет его трепать по голове...

Говорю об этом, потому что те авансы, которые мне давали в детстве, я не считаю в полном смысле заслуженными. Поэтому, когда сегодня кто-то вспоминает, как я в шесть лет читал на сцене рассказики, стоя на табуретке, я, конечно, отношусь к подобному с двойственным чувством. Но все равно — общение с этими людьми, особенно такими как Анастасия Цветаева, Евгения Кунина, Дмитрий Лихачев, сыграло важную роль в моей жизни, вспоминаю те минуты и часы со светлым чувством.

Место, где фиксируется жизнь

— Не возникает ли у вас иногда желания перечитать свои детско-юношеские рукописи, улыбнуться их наивности или, наоборот, удивиться их зрелости? И не жалеете ли о том, что нельзя просто взять их, протянув руку, потому что вы передали их в архив?

— Насколько знаю, мама передавала в архив только те рукописи, которые имели какие-то ксерокопии, либо были напечатаны под копирку, либо, наоборот, передавала оригиналы, но копии сохраняла у себя.

А что касается «перечитать»... Знаете, есть легенда, как поэт Райнер Мария Рильке ходил и сжигал свою самую первую книгу, скупая ее в магазинах, потому что ему было стыдно, что он когда-то такое написал.

Есть закономерность: чем больше временной промежуток с момента написания каких-то наивных юношеских вещей, тем мы больше их начинаем стесняться и чураться.

Поэтому желание перечитать у меня иногда возникает, но только совсем-совсем ранние вещи, какие-то совсем младенческие четверостишия, потому что здесь уже безопасное временное расстояние: их писал действительно маленький мальчик, с которым у меня, может быть, уже ничего общего нет. Весь состав клеток уже несколько раз изменился, и я могу это абстрактно перечитать и улыбнуться, не соотнося уже с собой.

А вот из сотни юношеских стихов я, может быть, выберу только три-четыре, которые могу сегодня признать интересными.

— Уже много лет ваша жизнь и работа больше связаны с Москвой, чем с Челябинском. В связи с этим интересно узнать, планируете ли вы пополнять фонд в нашем архиве?

— Моя театральная деятельность связана со всей Россией. Не только с Москвой, но и с Петербургом, Новосибирском, Иркутском, Рязанью, Екатеринбургом, Калининградом, Минском... В том числе — я продолжаю сотрудничать с Челябинском, провожу тут поэтические вечера. Сейчас начал писать книгу об Адике Абдурахманове по просьбе Детской филармонии.

Пополнять фонд мы, безусловно, будем — по мере накопления каких-то новых свидетельств. Например, у меня сейчас собралось значительное количество театральных программок и буклетов с моих премьер в разных городах страны.  Другое дело, что сейчас большинство фотодокументов и афиш перешло в виртуальный формат. Они не имеют материального «тела». Но от этого не становятся менее важными.

В любом случае, радостно сознавать, что где-то существует прекрасное место, где копится и фиксируется моя жизнь и история моей семьи. Искреннее спасибо Челябинскому архиву за это.

Текст: Руслан Сафин

Фото: Инесса Ким