Испытание несвободой: Судьба семьи Марии Моисеевны Зальцман

30-е годы ХХ столетия, время так называемого «Большого террора», стали десятилетием общественных противоречий, потрясений, ложных решений, опрометчивых интриг и искалеченных судеб людей и целых семей. Об одной из таких семей – наш рассказ[1].

Мария Моисеевна Зальцман – младшая сестра знаменитого «короля танков», директора Кировского завода, в годы войны наркома танковой промышленности, Героя Социалистического Труда, депутата Верховного Совета Исаака Моисеевича Зальцмана.

Решение «тройки»

Родилась Мария в 1909 году в живописном местечке Томашполь Винницкой области в бедной еврейской семье. Отец шил порты, мать – Малка, занималась домашним хозяйством. В семье было пять выживших детей. Кроме старшего Исаака и второго ребенка Марии, подрастали еще Ефим, Любовь и Раиса. Детей рано приучали к тяжелому крестьянскому труду. С малых лет помогали родителям вести домашнее хозяйство. Как и все в то время, они учились в школе, были пионерами и комсомольцами.

В конце 1920-х годов Мария вышла замуж за своего односельчанина и однофамильца Герша (Григория) Мойсеевича (Моисеевича) Зальцмана. Он работал инженером-электриком на местном сахарном заводе. Затем семья переехала в Винницу. Герш Мойсеевич пошел сменным мастером на Винницкую ТЭЦ. На момент его ареста в конце 1937 года в семье Марии было двое детей: Клава, 5 лет, и Боря, 3,5 года. Родители ждали третьего. Решением «тройки» в конце 1937 года Герш Зальцман был осужден как изменник Родины по 58-й статье и приговорен к расстрелу. Через несколько дней – 3 января 1938 года, приговор привели в исполнение.

27 января 1938 года Мария родила Полину, через два месяца пришли за ней. Вина Марии состояла в том, что она была женой «врага народа», а жен «изменников родины» даже не судили, просто знакомили с решением Особого совещания при НКВД и уведомляли о приказе № 00486, где был указан срок заключения (от пяти до восьми лет). Арестовали Марию  не сразу лишь потому, что беременных не брали, ждали, когда родится ребенок. Обычно забирали жену сразу после расстрела мужа. Логика репрессий в отношении жен «изменников родины» состояла в том, что жены были на стороне своих мужей и пусть не всегда знали об их «враждебной деятельности» и помогали им, но всегда сочувствовали. И одно только это делало их соучастницами, как правило, вымышленного преступления.

АЛЖИР

Марии дали максимальный срок – 8 лет, и по закону должны были с несовершеннолетними детьми отправить в АЛЖИР – Акмолинский лагерь жен изменников родины. Удивительно, но в спешке про детей забыли. Забрали только с грудной Полиной, а маленькие Клава и Борис остались в квартире. Больше месяца Мария с грудным ребенком ехала в суровые казахстанские степи в деревянном вагоне с трехэтажными нарами для перевозки зэков, а старшие дети чудом выживали в пустой квартире в Виннице. Какие же душевные муки должна была испытывать эта женщина, зная, что маленькие дети остались одни! Соседи подкармливали их и разыскивали родных. К счастью, нашли. Через два месяца за детьми приехал дядя, брат отца. Он отвез их в Томашполь к своим родителям. Но для Марии и детей «хождение по мукам» только начиналось…

Долгий и изнурительный путь в лагерь закончился 26 июля 1938 года. Что представлял собой в то время женский Акмолинский лагерь, или официально «17-е женское лагерное специальное отделение Карагандинского ИТЛ в Акмолинской области Казахстана»? Слово «акмола» при переводе с казахского на русский язык имеет два значения – белое изобилие и белая смерть. Второе значение очень символично для этого места. На севере Казахстана, где летом сорокоградусная жара, а зимой сорокоградусные морозы, не утихающие степные ветры, зимой со снегом, а летом – с песком, на 30 гектарах отведенной земли 10 января 1938 года был открыт лагерь для жен, а точнее уже вдов «изменников родины».

Название АЛЖИР тогда было неофициальным, скорее черным юмором самих заключенных. Когда Мария прибыла в лагерь, там стояло шесть саманных (из глины и камыша) бараков, вместимостью по 300 человек, а женщин было более четырех тысяч. Весь лагерь был обнесен колючей проволокой в три ряда, территорию усиленно охраняли собаки и часовые на вышках. При лагере имелись детские ясли для младенцев, куда матерей для кормления приводили под конвоем. Когда ребенку исполнялось три года, его переводили в Осакаровский детский дом. Полина, дочь Марии Моисеевны, сначала находилась при лагере, а потом воспитывалась в детском доме.

Заключенные женщины строили новые бараки для бесконечно прибывающих осужденных, цеха швейной и вышивальной фабрик, изделия которых в дальнейшем отправляли за границу, разводили в голой степи огороды, выращивали помидоры, огурцы, лук, другие овощи. Имелся свой скотный двор, за которым требовался постоянный уход. К сожалению, результатов своего труда они не видели на своем столе. Обычно скудное и однообразное меню заключенной состояло из баланды и пшенной каши на воде. Чтобы хоть как-то притупить чувство голода, варили и ели гнилые капустные кочерыжки, подобранные в мусорных бачках. В это время вонь в бараках стояла невыносимая.

Самое тяжелое время – зима. Самим надо было заготавливать камыш и отапливать бараки. Бараки были очень холодные. Вверху, под потолком, имелись открытые отверстия прямоугольной формы, что-то наподобие окон без стекла. Несмотря на то, что их забивали ветошью, дуло нещадно. Чтобы чуть-чуть протопить барак уходило несколько десятков вязанок камыша. Хорошо, что топливо было рядом, в зоне. На территории лагеря находилось озеро Жаланаш, заросшее камышом. В любую погоду зимой женщины рубили камыш, связывали его и несли в барак.

Заключенные трудились по 12 часов.  Для женщины самое страшное – отсутствие элементарных бытовых удобств. Воду выдавали по одному ведру каждому на неделю, это на стирку, мытье и все остальное. Часто в лагерь прибывали женщины из тюрем. Они были завшивленные, больные и истощенные. С такой ситуацией мириться никто не хотел, поэтому сами построили для себя баню – маленькая, чуть ли не единственная радость. Женщины были лишены всего. Не могли писать и получать письма, посылки, были запрещены свидания с родными. Начальство объявило им сразу по прибытию к месту заключения, что мужья их расстреляны, детей воспитывает государство, а им предстоит смыть позор своих мужей трудом на благо родины, а если надо - собственной жизнью. С началом Великой Отечественной войны и без того невыносимые условия содержания ужесточились, но, удивительно, что при этом многие женщины просились на фронт.

Выжившие в гетто

Свою чашу страданий испили и дети Марии, оставшиеся на Украине. В августе 1941 года на оккупированной территории в Томашполе немцы провели акцию по уничтожению евреев. Пришли за дедушкой, он был очень болен и не смог встать с постели. Бабушка плакала и умоляла оставить его в покое, а взять ее. Всех жителей согнали на местное кладбище, где заранее были выкопаны рвы. У рвов евреев выстроили и расстреляли, многих закапывали живыми. Живой столкнули в ров и закопали бабушку. 8-летняя Клава ходила на кладбище и смотрела, как несколько дней шевелилась земля. Некоторым молодым и сильным удалось вырваться из земляного плена, все же остальные погибли. Клавочка и Боря уцелели чудом. Сразу же после этого страшного события Томашполь попал в зону румынской оккупации. В поселке фашисты организовали гетто. Туда согнали оставшихся в живых местных евреев, были здесь и дети Марии. В 1942 году гетто перепрофилировали в концлагерь. Как выжили маленькие Боря и Клава в этом аду трудно себе представить. После освобождения Томашполя в марте 1944 года их приютила тетя – сестра отца. Борис пошел учиться в первый класс, училась и Клава. После войны детей разыскал и привез в Челябинск Исаак Моисеевич Зальцман. Из Челябинска их отправили в Нижний Тагил, где жила мать И. М. Зальцмана.

Наступил 1946 год – год освобождения для многих тысяч заключенных женщин АЛЖИРа. Освободилась и Мария Моисеевна, хоть лагерное начальство неохотно отпускало на свободу. Причина проста: некому работать на швейной фабрике, план выпуска продукции был составлен без учета сокращения зэков. Освободившимся из заключения было запрещено возвращаться по месту жительства, и Мария, забрав Полину из детского дома, устроилась работать в Караганде. Через год, в 1947-м, она с дочерью приехала к старшему брату Исааку в Челябинск. Забрала Бориса из Нижнего Тагила, и первое время все вместе жили в семье И. М. Зальцмана. Клавдия, уже самостоятельная девушка, осталась с бабушкой. А Марии надо было начинать новую, не привычную для нее жизнь.

Появились на воле первые трудности. Чтобы жить, нужно было получить прописку и устроиться на работу. Мария – бывшая зэчка, обвинения с которой не сняты (и до реабилитации пройдет еще много времени), устроиться на работу нигде не могла, везде требовали прописку, а прописать ее в закрытом городе, каким в то время был Челябинск, отказывались. Замкнутый круг. Рискуя репутацией и партийным билетом, Исаак Моисеевич прописал Марию с детьми, и поставил об этом в известность первого секретаря обкома партии и начальника УНКВД. Отказать такому человеку власти не могли, а официально разрешить не имели права. Сделали вид, что услышали, но не сказали ни «да» ни «нет». И на том спасибо, главное не доложили в Москву. Но вот устроить Марию на работу никак не получалось. Тогда Исаак Моисеевич обратился к своему хорошему знакомому Зусе Давыдовичу Шульману, директору сверхсекретного в годы войны завода К-4 (позже завод «Оргстекло»). Шульман принял Марию Зальцман в сентябре 1947 года сотрудницей заводоуправления. К сожалению, в архиве завода сохранилась лишь одна запись о приеме на работу. Должность не указана, но по тексту понятно, что это что-то хозяйственное, близкое к должности коменданта. Два года Мария работала на заводе, дети учились в школе.

Дело Зальцмана

В 1949 году случилось по тому времени громкое событие – «Дело Зальцмана». Началась травля бывшего наркома и сведение счетов, причем, как в 1930-х годах, публично, с трибун, с выведенными на улицу громкоговорителями. Здесь-то и припомнили ему пораженную в правах сестру. После того, как исключенный из партии бывший легендарный нарком, генерал и Герой Социалистического труда Исаак Моисеевич Зальцман был отправлен простым мастером на завод в Муром, Мария уволилась с завода и уехала в Копейск, небольшой шахтерский городок рядом с Челябинском. Здесь можно было как-то затеряться. Она работала продавцом газированной воды, затем уехала к дяде в Харьков, где после бесчисленных страданий у нее, наконец, наладилась личная жизнь – она вышла замуж. После реабилитации в 1956 году Марии Моисеевне вернули квартиру в Виннице, там стала жить младшая Полина. Старшая дочь Клавдия в Челябинске окончила техникум, работала чертежницей, вышла замуж и уехала в Ленинград. После аварии на Чернобыльской АЭС Мария с семьей Полины переехали на постоянное местожительство в Израиль.

На Южном Урале остался жить и работать сын Марии Борис. В 1950 году с похвальной грамотой он окончил Копейскую среднюю школу. Как отец, поступил в Винницкий энергетический техникум, но через год перевелся в Копейский горный техникум. После его окончания был направлен в Ленинградский горный институт. В 1960 году Борис вернулся в Копейск горным инженером. Недолго проработал в шахте подземным горным мастером. По состоянию здоровья с шахты пришлось уволиться. Пошел на преподавательскую работу в горный техникум. Четыре года учился в аспирантуре. Имел научные труды и изобретения. Преподавал дисциплину «Рудничный транспорт». В 51 год его не стало. Он умер в феврале 1985 года, похоронен в Копейске. Семья Бориса Гершевича – жена и сын проживают в США.

Горькая судьба была у наших героев. Но они не только непостижимым образом выжили, пройдя сквозь сталинскую машину террора и войну, но остались верными своим идеалам, честными и достойными людьми.

Галина Кибиткина,

 главный археограф ОГАЧО