В. С. Боже. «Радуги в тишине». К 40-летию аварии на Чернобыльской АЭС

26 апреля 1986 года произошла авария на четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС. В ликвидации последствий этой техногенной катастрофы, повлекшей радиационное заражение обширных территорий Украины и Белоруссии, принимали участие свыше пяти тысяч жителей Челябинской области[1]. В числе этих людей был челябинский краевед Владимир Боже. В личном архивном фонде Владимира Стейгоновича Р-752 отложились документы, имеющие непосредственное отношение к этой странице его биографии, в том числе публикуемая ниже статья «Радуги в тишине».

Статья была написана в ноябре 1986 года по просьбе журналиста газеты «Челябинский рабочий» Владимира Тараканова[2], с которым автор в то время сотрудничал, но тому текст не подошел и остался неопубликованным. В 2011 году статья увидела свет на страницах «Книги памяти к 25-й годовщине аварии на Чернобыльской АЭС»[3].

Для понимания контекста необходимо обрисовать обстоятельства, при которых В. С. Боже стал ликвидатором. В 1986 году он работал в Челябинском областном краеведческом музее (ныне — Государственный исторический музей Южного Урала) и после аварии на Чернобыльской АЭС был призван из запаса — изначально просто на сборы. По его собственным словам, произошло это по ошибке: в армии он прошел обучение на установке разминирования УР-67, а в военном билете было записано «инженерные машины разграждения», чего оказалось достаточно, поскольку такие машины использовались в районе бедствия. К Чернобылю В. С. Боже убыл в составе полка химзащиты, который дислоцировался в Златоусте. По прибытии был определен в роту резерва и вскоре должен был вернуться домой, но этого не случилось: после того как родные узнали, куда именно отправили их мужей и сыновей, на командира полка посыпались справки о тяжелых болезнях родителей и супруг, и по этим справкам часть резервистов уехала обратно. Одного из таких выбывших людей и заменил В. С. Боже. С мая по октябрь 1986 года он находился в 30-километровой зоне заражения, проводил дезактивацию населенных пунктов Гомельской области Белоруссии. Последнюю неделю перед отбытием в Челябинск работал непосредственно на Чернобыльской АЭС.

Статья публикуется с личного согласия В. С. Боже с сохранением авторских прав.

Публикацию подготовил ведущий археограф отдела публикации и научного использования документов Р. Р. Сафин

РАДУГИ В ТИШИНЕ[4]

Все было как в хорошем видовом фильме. Застывший в коричнево-золотистом вираже дом, дикая серебристо-зеленая природа и тишина… Неестественная, а потому тревожная.

Казалось, еще чуть-чуть, и заголосит деревенский завсегдатай петух, замычит корова, выбежит какой-нибудь деревенский мальчишка и погонит буренку в стадо, а ты поглядишь на это все и рухнешь в мягкую зеленую траву, распластав в ней руки, отрешившись от всегдашней городской суеты и бесконечной круговерти дел. И не верится, что в это царство зелени и солнца пришло горе и что ты будешь с ним бороться, потому что трудно и непривычно бороться с тем, чего не видишь.

Но это все временно. Это пройдет. Это говорит живущий в каждом из нас жизненный опыт.

Спросите кого угодно: как вы представляете себе горе? И в ответ прозвучит все то, что мы привыкли видеть с теле- и киноэкранов, то, о чем нам рассказывают уже совсем старые ветераны того большого последнего Горя.

Вы услышите о крови и боли, о взрывах и расставаниях, вы услышите, наконец, о голоде и смерти, но кто скажет вам: горе — это тишина!?

Но вот она перед нами, эта самая тишина, тишина покинутых жителями деревень Белоруссии, пострадавших от аварии на Чернобыльской АЭС. И мы силимся увидеть опасность — нам надо понять, какой же он, наш сегодняшний враг. И начинаем замечать…

Вот словно забытые, а в действительности брошенные хозяевами вещи. Вот растерзанные одичавшими собаками трупы цыплят. Вот уже успевший зарасти травой двор… Заходим в него и вдруг замечаем, как откуда-то из сарая к нам идут куры. Застывшими глазами глядят они на нас, подходят и стоят в немом ожидании.

«Бедные, да вы же голодные! — проносится в голове. — Кто же вас оставил, родные?».

И стыдно, что ничего нет с собой, чтобы покормить оголодавшую птицу, а она, привыкшая к людям, идет еще некоторое время за тобой, ожидая спасения.

Мы придем сюда еще после обеда и принесем хлеба, из-за которого будут драться голодные куры, и поймем, что горе проявляется и в этих голодных птицах, кошках, щенятах.

Никогда не забуду, как кричал запертый в опечатанном доме котенок и как мы вместе со Славой Кузнецовым, моим другом из Златоуста, пытались накормить его, бросая в дверную щель крохи хлеба.

Такое далекое от моего дома горе…

Оно очень быстро было понято нами. И не только через выселенные деревни и брошенных животных.

Помню, пригласила нас к себе старая женщина. Разговорились. Ее отец и муж не вернулись с войны. Брат пришел инвалидом. Запил с горя, попал под поезд и погиб. Осталась одна. И вот новая беда: надо уезжать из родных мест. Было до обидного горько за эту старую белорусскую женщину, за жестокость судьбы, планомерно вырывающей у нее все жизненные связи. И думалось о наших «несчастных», непонятых и уже в 20 лет разочаровавшихся в жизни людях. Сколько злой обиды порой приходится читать в их глазах. Здесь же судьба-злодейка не оставила человеку ни личного счастья, ни легкой красивой работы, ни даже — дома. А она живет и не жалуется. Наоборот, пытается поддержать, предлагая нам свою скромную крестьянскую пищу: «Кушайте, хлопцы! Кушайте! Работа-то у вас тяжелая…».

Объясняем, что сытые, что дают нам двойной рацион, а она все твердит свое, и на глазах слезы, как тут откажешь, хотя и не лезет кусок в горло…

«Первую хату-то фашисты сожгли, а эту всю жизнь строил… Приходится бросать», — говорит нам сухой морщинистый белорус. А рядом стоящая бабка тихо спрашивает нас, коверкая незнакомое слово: «Рация-то какая здесь? Высокая?».

«Все будет нормально!» — говорим мы и начинаем работу.

Струя, летящая из брандспойта, разбивается о дом, и сотни сверкающих в солнце ее осколков повисают в воздухе. Над домом загорается радуга. Самая настоящая, яркая и звонкая. А над соседними домами горят радуги моих товарищей — Олега Сухонина и Равиля Кутдюсова, Леши Василаки и Андрея Барабанщикова. И хочется верить, что люди вернутся в обработанные нами дома и будут здесь звучать детские голоса, от которых мы уже успели отвыкнуть…

Но впереди еще много работы. И одни дома меняют другие, и в который раз сметает пот со своего лба мой напарник Игорь Бурматов, и кто знает, сколько нужно перекидать земли и навоза, сколько скосить травы, прежде чем наш дозиметрист Сергей Маркелов скажет, что все в норме.

И мы идем, идем, идем…

А из дома идут письма. И я вижу, как на мгновение сделались грустными глаза Алика Юсифова — в Златоусте у него осталась беременная жена с маленьким ребенком. Думаю о том, что мой сын пошел без меня в первый класс. Вижу, с какой жадностью хватают ребята челябинские газеты. Слышу, как грустнеют песни Валеры Сорокина. И понимаю, что значит для человека дом. И свой маленький, и наш большой, общий, и что нельзя допустить, чтобы над ними воцарилась тишина, чуждая разуму, чуждая жизни.

В. Боже[5].                                                 XI.1986 г.

Эту статью я сделал по просьбе журналиста «Челябинского рабочего» В. И. Тараканова, но она почему-то его не удовлетворила, а потому так и осталась не опубликованной.

В. Боже[6]. 1994, июль.