Святочные дни

Наша история состоит из дат. Какие-то из них быстро забываются, а иные сохраняются в памяти многих и многих поколений. Новый год и Рождество именно из таких. В нашем архиве воспоминания об этих праздниках рассыпаны по разным фондам. Тем интереснее было заняться поиском и выявить наиболее интересные записи об этих любимых торжествах. Два документа мне показались особенно занятными. Один из них – рассказ Аллы Дмитриевны Фехнер, педагога, дочери известного художника Дмитрия Федоровича Фехнера, одного их основателей Союза художников Челябинской области. Называется рассказ «Гадание на Святках»[1]. Другое свидетельство о тех же праздничных Святочных днях неожиданно обнаружилось в фонде К-288 («Коллекция документов по истории Челябинской областной партийной организации»), в рукописи директора партийного архива Виктора Ивановича Деревянина (возглавлял партархив с 1957 по 1974 год) «Записки партработника о своей жизни и партийной деятельности с 1904 до 1953». Партработник – и религиозный праздник? Кажется, нереально. Но Виктор Иванович очень подробно описывает свое детство, в котором особое место, для него – памятное – занимали Рождество и Святки. Впрочем, в начале ХХ века в христианских семьях эти дни имели особый смысл и ценность.

Подготовка предисловия и документов к публикации –

 ведущий археограф Елена Рохацевич

Виктор Деревянин

Святки в нашей семье[2]

Утром первого дня праздника Рождества – 25 декабря – ребята бегали славить и за это им перепадало в каждом доме где медяк, а где и серебрушка. Этого праздника ребята всегда ждали с нетерпением. И немудрено. В дни праздника и пища в каждом доме была праздничной. А наславить несколько десятков копеек – это же целое состояние. Правда, эти деньги попадали под контроль матери, но все-таки расходовались на мои нужды. 

А у более обеспеченных была даже елка. Правда, в наших семьях ее никогда не устанавливали, дорого. Но однажды я был на елке и запомнил ее как лучшую сказку.

Так вот, надо было встать рано утром 25 декабря и еще затемно обежать несколько домов родственников и хороших знакомых, соседей – к незнакомым и в богатые дома мне ходить не разрешалось – чтобы успеть везде до рассвета, так как с рассветом эта процедура прекращалась. Поэтому была дорога каждая минута. Прибежишь, бывало, к Иванцовым и начинаешь славить запыхавшимся голосом тете Лине и дяде Якову. Дед в это время сидит на печи и тоже слушает. Получаю от тетки обычно гривенник и стараюсь скорее шмыгнуть обратно, зная противную привычку деда. А он внимательно за мной следит и, задержав меня, заставит, видимо, в знак привязанности ко мне, прославить ему отдельно, для чего он уведет меня в свою закутку. Делать нечего. Из-за этого я не успевал побывать и недополучить пятак, а то и гривенник, так как дед был скуповат, и у него лишнего не выпросишь.

Прославишь ему скороговоркой Рождественскую молитву – и можно было бы бежать дальше, но дед и тут не отпускает меня, пока не расплатится со мной. Он медленно отвяжет кожаный кисет от гарусного пояса, а время идет, наконец, разыщет копейку или грош и торжественно вручит мне ее. Только после этого я имел право бежать дальше. В последний дом я приходил славить уже засветло, к бабушке, к мачехе отца, где мне давали 20 копеек.

Маскарадный костюм[3]

В декабре 1914 года приходит в наш дом одна богато одетая молодая дама и просит отца принять заказ: настрогать ей стружек, из которых ей сплетут и сошьют жакет с юбкой и шляпу для маскарадного костюма, в котором она желает выступить на Рождественском маскараде в пользу раненых воинов. Такие развлечения в начале империалистической войны среди патриотов из буржуазии были в моде.

Отец, узнав, что стружки нужны послезавтра, задумался и говорит, что вряд ли за такой короткий срок возможно настругать столько стружек. Если бы за неделю. Отец никогда не обманывал людей, тем более – своих заказчиков. А был он очень хорошим столяром. Но тут, видя эту дамочку, неожиданно слукавил, хотя настругать стружек было плевое дело.

Заказчица была расстроена, так как срывалось загоревшееся у нее желание. Но потом отец согласился.

– Пожалуйста, постарайтесь, я за ценой не постою.

Отец равнодушно сказал мне:

– Виктор, пойти в мастерскую и на аршинных отрезках липы нафугуй стружку. Свяжи их пачками, намочи мой фартук водой и заверни их в него на ночь, чтобы они не пересохли и не ломались в деле.

Заказчица щедро расплатилась. Подала отцу три рубля, это по тому времени были большие деньги. Осенью можно было купить за три рубля на мясо годовалую телку.

На прощание отец спросил:

– А как вы думаете ехать зимой в этом костюме на бал-маскарад?

– А я еще не знаю. Пока не думала об этом.

– Вот что я вам посоветую, барыня. Оденьтесь дома в маскарадный костюм, пусть кто-то накинет вам на плечи беличью шубку, а на ступеньки крыльца положит широкую доску. По ней вы спуститесь с крыльца, по ней же и зайдете в кошелку. Ехать надо стоя, чтобы вас поддерживали. Из кошелки выйдете по той же доске. По ней же подниметесь и в помещение, где будет бал. Таким образом, двигаясь осторожно, вы своего хрупкого костюма не повредите.

Совет отца, видимо, пригодился. Через несколько дней эта заказчица еще раз пришла к нам. Поблагодарила отца за напряженный труд и за полезные советы. Сообщила, что она в своем оригинальном костюме покорила всех и ей присудили первую премию в 50 рублей. На прощание она подала отцу еще 5 рублей на чай.

Отец об этом случае, не скрывая, говорил соседям, и все они смеялись над тем, что богатые не знают во многих делах толку и что у них дикие деньги.

Алла Фехнер

Гадание на Святках (быль)

Было это в Первую мировую войну. Вот раз на Святках моя мама и ее младшая сестра – подростки в то время, стали просить свою мать, мою бабку, пустить их в баню погадать.

– Еще чего! На улице темень, на дворе мороз, баня от дома далеко, неровен час случится что. Дома гадайте.

И не пустила бы. Да жила в доме внучка старой няньки, Аннушка, тихая, скромная девушка на выданье, а жених у нее – на фронте, и ни слуху ни духу от него.

Стала и она просить:

– Пустите девочек погадать, я бы тоже с ними пошла.

Мать и отпустила:

– Идите, да чтоб недолго. Василий (дворник) вас проводит и придет за вами. Да двери запереть не забудьте.

В бане девчонки по-разному гадали: воск лили, бумагу жгли, тень на стене разглядывали, забавные фигурки получались. Весело было. Не заметили, как время пролетело, Василий за ними пришел.

– Нагадались? Видели суженых-то? Айдате домой. Собирайтесь.

А Аннушка говорит:

– Ты, Василий, отведи их домой, а я останусь, еще погадаю.

Испугался Василий.

– Ой, что ты, Аннушка, Хозяйка рассердится, ругать меня будет. Да и неладно это, одной-то девице ночью. Что ты, что ты!

– Василий, голубчик, – просит Аннушка. – Ты только в доме ничего не говори. Всех, мол, привел, спать легли. А я утром прибегу.

Уговорила. Ушли все. Она быстро приготовилась для самого страшного гадания – на зеркале. Зеркало на полок поставила, по бокам свечи зажгла, в середине ножницы положила – нагар срезать. Села лицом к зеркалу, спиной к дверям, двери не заперла, не полагается, а то гаданье не получится, суженый в зеркале не явится.

Вот уже полночь. Страх сон гонит. На дворе холодище, вьюга метет, ветер воет. Да еще большой колокол на Христорождественской церкви так тоскливо ноет: б-о-о-м, б-о-о-м. Свечи от ветра в бане колеблются, тени по стенам бегают, кажется, за спиной кто-то стоит. Только бы не обернуться, не посмотреть. Вцепилась в деревянный полок – не упасть бы. А сама все в зеркало смотрит.

Вдруг слышит, будто дверь в предбаннике скрипнула. Шаги. Ближе, ближе к дверям. Сердце замерло. Видит она в зеркале: дверь отворилась, клубы пара влетели – и человек появился, как привидение, весь белый: усы, борода, ресницы, волосы. И на одежде снег.

Собралась Аннушка с духом, схватила ножницы, кинулась к человеку, припала на колени и в один миг отхватила кусок от полы, небольшой, с мужскую ладонь.

Человек повернулся, толкнул дверь. Опять ворвались клубы пара. И человек исчез.

– Надо же, – думает Аннушка, – такое привиделось. Видно, задремала.

Глядь, а в руках-то ножницы и кусок сукна. Значит, не сон.

Совсем страшно стало. Заперла дверь, потушила свечи, залегла на полок. Да утра от страха дрожала.

Утром, еще темно было, слышит стук в дверь и голос Василия:

– Эй, Аннушка! Жива? Пойдем, пока в доме не проснулись.

Открыла.

– Что, страшно было? Что привиделось-то?

– Да нет, ничего. Спала я.

Много лет прошло. И война прошла, и революция, и гражданская война. Вышла Аннушка замуж. Попался ей мужик хороший, добрый, спокойный, трудолюбивый и непьющий, постарше ее, правда, лет на пять-шесть. Жили дружно. Троих дочерей нажили.

Однажды, уж старшей дочери пятнадцатый год шел, в один из Святочных вечеров стали они просить мать: расскажи да расскажи, как раньше гадали, мы погадать хотим.

– Баловство это, – сердито сказала Аннушка. – Пустое занятие.

– Расскажи, что тебе, жалко? – не отставали дочери.

– Ну валенок за ворота бросали, кто поднимет – тот женихом будет.  Ведра на замок запирали, ключ под подушку клали, кто первым за водой придет – тот и жених.

– Ты и придешь. Кто ж еще? У всех вода в кране. Ты что-нибудь настоящее расскажи.

– Отстаньте, – совсем рассердилась Аннушка и ушла на кухню.

– А хотите, я вам расскажу? – спросил отец.

– Ты? Про гадание? Сказку, да?

– Зачем же? Быль. Было это еще в Германскую войну. Ранили меня, отлежал в госпитале, уж поправляться стал, скоро опять на фронт, а дома так и не был. А дом-то вот он, рядом, каких-то верст сорок. Стал просить врачей, чтоб выписали пораньше. Уговорил. Нашел мужичка-крестьянина, договорился, чтоб подвез по пути до поворота, а там уж недалеко. А надо сказать, что мороз был в ту пору страшный, птицы на лету замерзали, на санях не усидишь, по очереди за санями бежали, чтоб не замерзнуть.

Подвез меня мужичок, недалеко уж осталось, километра полтора, а куда идти – не знаю. Буран, метель, сверху сыплет, снизу задувает, кружит, глаза залепило, ресницы смерзлись. Сам весь окоченел, шинелишка-то не шибко греет, ни рук, ни ног не чувствую. 

Ну, думаю, конец приходит. И тут услыхал: б-о-о-м, б-о-о-м. Колокол-спаситель. В мороз да в буран он всегда звонит, людям, что в пути, дорогу указывает. На него и пошел.

– Пап, а про гадание? – спросила младшая.

– Наберитесь терпения, будет вам и гадание. Так вот. Пошел я на колокол и вышел к реке. На берегу избушки стоят, из труб пар выходит. Бани, догадался я. Ну слава богу, думаю, теперь жив буду. Пошел к ближней баньке. Еще в предбаннике почувствовал: недавно топлена. Открыл дверь в баню, еле порог переступил окоченевшими ногами, клубы пара ввалились за мной. Ничего не видно. Только свечи разглядел. Вот те на, думаю, неужто покойник? Стою, глаза протираю, сосульки с ресниц да усов отрываю. Вдруг что-то метнулось ко мне, дернуло за полу и исчезло. Я, вроде, мужик не робкого десятка, и в окопах сидел, и в атаку ходил, и сам стрелял, и в меня стреляли. А тут испугался. Аж в жар бросило. Толкнул дверь да и вылетел вон. До дома добежал и мороза не почуял. Дома шинель скинул, глядь, а куска на подоле не хватает, небольшого такого, с мужскую ладонь.

И впрямь, думаю, нечистая сила в бане-то была. Ну рассказал все родным, как было, а мать и говорит: «Не нечистая это сила была и не покойник вовсе, а девица какая-то при свечах на зеркале гадала. Смелая, видать, дивчина, любила, знать, кого крепко да ждала, вот судьбу свою и гадала».

– Небось, врешь все, – раздался голос Аннушки из кухни.

– Вот те крест, не вру.

– Божись-божись, а доказать-то нечем.

– Как это нечем? А шинель-то!

– Да где она? Сгнила, небось, давно.

– Поперву носил, потом лошадь вместо попоны покрывал. Лошади не стало – прибрал.

– Что же не выкинул?

– Рука не поднялась.

– И где же она? – допытывалась Аннушка.

– В амбаре, в старом ларе лежит.

– Ай, врешь!

– И что сегодня с тобой? Когда я врал!

– А тогда принеси.

– Шинель-то? Да она грязная, лошадью пахнет. Да и темно уж. Завтра схожу.

– Неси сейчас.

Иван встал, взял фонарь и вышел. Вернулся, держа в руках скатку шинели. Развернул, раскинул на полу. Аннушка вышла из кухни, прошла в горницу, через минуту вернулась, зажимая что-то в кулаке. Опустилась на колени и приложила к поле шинели кусочек сукна.

Шинель была грязная, старая, местами изодранная, но было ясно, что этот кусочек сукна – ее родной.

Не видала Аннушка в ту далекую ночь жениха в зеркале, а судьба все-таки соединила ее с тем, кто в морозную Святочную ночь, как призрак, появился на пороге баньки.