Рукопись С. Н. Дурылина «Этнографические загадки Челябинского края»: к 140-летию мыслителя

Рубеж XIX–XX веков, ставший временем глубоких общественных и культурных потрясений, определил становление Сергея Николаевича Дурылина (1886–1954) — религиозного философа, священника,  литературоведа, этнографа. 26 сентября 2026 года исполняется 140 лет со дня его рождения, это прекрасный повод вспомнить о том, как исследователь повлиял на постановку целого ряда проблем в этнографии Южного Урала.

Имея все шансы продолжить купеческое дело своего отца, Дурылин выбрал иной путь. С юных лет его влекли просветительство и духовные искания. В 1903 году он покинул 6-й класс престижной 4-й московской гимназии из-за неприятия дидактической системы. В брошюре 1906 года «В школьной тюрьме: исповедь ученика» Дурылин обличал формализм государственного образования[1].

В 1914 году Дурылин окончил Московский археологический институт. Увлечение этнографией у исследователя было сопряжено с глубоким религиозно-философским поиском. С середины 1910-х годов Дурылин стремился принять священнический сан, но был рукоположен только в 1920-м, уже после прихода к власти большевиков. Новая власть в церковной политике оказывала поддержку обновленческому движению. Дурылин был категорическим противником «Живой церкви» и вступил в конфронтацию с большевиками из-за кампании по изъятию церковных ценностей. Его арестовали, но по заступничеству друзей меру наказания смягчили. Высылку в Хиву заменили ссылкой в Челябинск в 1922 году[2].

Удаление от столичной жизни не ослабило творческой энергии Дурылина. Еще в период с 1906 по 1917 год он совершал этнографические поездки по Русскому Северу в поисках истоков национальной культуры и реликтовых форм народной веры. Этот полевой опыт оказался ценным и на Южном Урале, где ученый активно включился в работу местного краеведческого музея.

В Объединенном государственном архиве Челябинской области (ОГАЧО) хранится комплекс документов, отражающих пребывание Дурылина в Челябинске. Среди них — очерк «Этнографические загадки Челябинского края». Это небольшая рукописная тетрадка на 47 листов, входящая в состав фонда «Челябинский государственный краеведческий музей» (Р-627). В очерке нет как такового цельного нарратива, записи поделены по этносам и проблемам их изучения. При просмотре тетради видно, что это рабочий инструмент исследователя: Дурылин часто зачеркивал написанное, делал пометки на полях, оставлял вопросительные предложения и фиксировал тезисы, требующие дальнейшего рассмотрения. Все заметки предназначались для систематизации этнографических особенностей региона, а также для выявления ошибок и неточностей в дореволюционных и ранних советских переписях населения.

Как опытный этнограф, Дурылин подходил к вопросу источниковой базы с особой строгостью. Исследователь начал с критики предшествующих переписей и справочников («Список населенных мест Челябинского уезда» [1916], «Материалы по районированию Урала» [1923], «Статистический сборник по Челябинской губернии» [1920-1923]). Составители этих сборников нередко упускали сложную этнокультурную специфику края.

На страницах тетради Дурылин последовательно разбирал эти «этнографические загадки». Прежде всего исследователь вскрыл абсурдную ошибку официальной статистики. Национальность фиксировалась со слов опрашиваемых, из-за чего возникали несуществующие этнические группы:

«Распределение народонаселения по национальностям, даже при беглом знакомстве с ним, не внушает полного доверия и с этнографической точки зрения»[3].

Так, население Челябинского края «пополнили» австрийцы, швейцарцы и боснийцы: как указал Дурылин, составители «Сборника» нередко дробили единый этнос на разные группы из-за путаницы в этнонимах или принимали государственное подданство за национальность.

«В “Сборнике” есть и “черемисы”. Там есть еще и “марийцы”, т. е. те же опять черемисы, но под современным названием, только недавно пущенным в употребление. Все эти мелкие этнографические ошибки “Сборника” совершенно понятны: источник их один: производившие перепись в определении народности следовали показаниям записываемого субъекта, не проверяя их этнографически, вероятно, даже не спрашивая о том, какой язык он считает родным; оттого-то и явились эти “австрийцы”…»[4].

«Все они представляют собой недоумение... “Сборник” дает довольно полный список славянских народностей, живших в бывшей Австрийской империи, но сверх того, он знает еще каких-то, неизвестных этнографии, австрийцев. Что это? Немцы или что-либо из числа австр[ийских] славян? “Чехо-словаки” — политическое обозначение — в “Сборнике” есть одна народность, т. к. это название объединяет две народности: чехов и словаков»[5].

«Швейцарцев нет, а есть немцы, французы и итальянцы, живущие в Швейцарии»[6].

«Есть “сербы” – но есть у него, оказывается, еще “боснийцы”, т. е. сербы из Боснии»[7].

Исследователь обращал внимание на смешение этнических и сословных терминов. Дурылин объяснял, что термин «башкир» со времен Екатерины II (1786 года) стал обозначать принадлежность к военному кантону, а не этнос[8]. За зонтичным официальным обозначением скрывались тептяри, нагайбаки и мещеряки. В то время как официальные документы 1916 года записывали целые волости как татарские или башкирские, то местные русские крестьяне могли определять своих соседей безошибочно.

«Несомненно одно, что русское местное население, хорошо знающее и татар, и башкир, ярко и убежденно различает их от своих соседей “ичкинцев” и единогласно называет их, вопреки официальным сведениям, не “башкирами” и не “татарами”, а “мещеряками”»[9].

Официальная статистика вовсе не упоминает некоторые народности, оказавшие значительное влияние на формирование облика края. По фамилиям Дурылин идентифицирует пласт поляков и литовцев, которые после мятежа 1863 года были сосланы на Урал и числились как «бывшие государственные крестьяне, великороссы».

«В какой степени они сохранили свой национальный облик? Не произошла ли ассимиляция? Этого мы ничего не знаем»[10].

Не зафиксировал «Список» и болгар, повлиявших на сельское хозяйство региона. А между тем Дурылин называет их настоящими пионерами огородничества на Южном Урале.

«До их прихода местное население сажало самые простые огородные овощи: огурцы, репу, капусту, брюкву. Болгары впервые знакомили население с культурою помидоров, баклажанов, кабачков, цветной капусты и др. овощей. Болгары же впервые научили применять к делу лучшие способы обработки огородов…»[11].

Глубокого знатока и ценителя русской культуры очень беспокоила неисследованность русского населения на Южном Урале. Дурылин подчеркивал, что эта тема представляет собой «непочатый край для исследования», где приходится сталкиваться с отсутствием даже базовых научных данных[12].

«У нас нет ни исследований, ни материалов к исследованию физического типа местного великорусского крестьянского населения, ни словаря или материалов к словарю местного языка, ни собрания песен местного края, где доселе не умолкла еще старинная, великая русская песня, это подлинное богатство и высокое сокровище; народный быт не изучен вовсе, а он хранит еще древнейшие, дохристианские верования и обычаи»[13].

Великорусское крестьянство поселилось в этих местах еще в середине XVIII века. На протяжении полутора веков оно непрерывно колонизировало край и переживало сложнейшие изменения в общественных, сельскохозяйственных, бытовых и вероисповедальных формах своего существования, взаимодействуя с другими народами, но эти процессы не получили документальной фиксации.

Анализируя официальный «Список населенных мест Челябинского уезда», Дурылин обнаруживает абсурдное упоминание «великороссов-католиков». Были ли это русские, принявшие католичество после указа о веротерпимости 1905 года, или же составители переписи ошибочно записали так белорусов, галичан или украинцев — официальные источники ответа не дают.[14]

Рассмотренная рукопись Дурылина подводит нас к тому, что на момент написания исследователем своих заметок этнографическое описание Челябинского края было выполнено на достаточно низком уровне. Исследователь тезисно обозначил ключевые ошибки предшествующих источников: смешение этнического и подданнического статуса, низкая осведомленность об истории и культуре великорусских поселенцев, а главное — методологические ошибки в самом принципе классификации этнических групп.

Нельзя не восхититься личностью Дурылина. Вынужденная ссылка не сломила исследователя. Оказавшийся вдали от друзей и столичной жизни, Дурылин сосредоточил свое внимание на изучении богатого наследия Южного Урала. Его челябинские заметки стали незаменимым историческим свидетельством уникальной, многослойной и стремительно уходящей культуры региона в переломную эпоху. Безусловно, в рамках одного небольшого очерка невозможно решить все «загадки» Южного Урала, однако тезисы, сформулированные Дурылиным, сохраняют эвристическую ценность и сегодня.

Георгий Жидков

Фотографии из фондов Объединенного государственного архива Челябинской области