Мы живы, товарищ, мы живы!...

30 октября - День памяти жертв политических репрессий. Статья посвящается челябинским журналистам, репрессированным в годы Большого террора в СССР. 

…Пишу о мертвом поколенье, 
О людях, смолкших навсегда, 
Пишу во имя тех, кто живы, 
Чтоб не стоять им в своей черед
Толпою скорбно-молчаливой
У темных лагерных ворот. 

Эти страшные стихи написала в колымском ГУЛАГе в 1939 году Елена Владимирова, литсотрудник газеты «Челябинский рабочий», которой повезло немного больше других южноуральских журналистов в трагические годы Большого террора: ее не расстреляли, а отправили в лагерь на Колыму. Вот и мой рассказ о «мертвых», хотя душа моя кричит: нет, к ним не применимо это слово! Они, наши коллеги из далеких 30-х годов 20 века, живы в своих публикациях, их характеры, взгляды и интересы проглядывают сквозь газетные строчки. Они были активными, жизнерадостными, веселыми молодыми людьми, закалившими свой характер Гражданской войной, стройками СССР; они умели зажигать своим молодым энтузиазмом все вокруг, их взгляды были направлены в будущее Советской страны, они мечтали увидеть Отечество процветающим, и сами все для этого делали. Самому старшему из них не исполнилось и 35 лет. Но жизнь их оборвалась на взлете…

В 1930-е годы в Челябинске было три газеты: главная, областная, партийная – «Челябинский рабочий», молодежная, комсомольская – «Сталинская смена» и пионерская, детская – «Ленинские искры». «Челябинский рабочий» возглавлял Леонид Сыркин, «Сталинскую смену» Иван Луговской, «Ленинские искры» – Абрам Юздерчанский. Все трое в Челябинске около двух лет. Направлены на укрепление южноуральской прессы. Леонид Сыркин и Абрам Юздерчанский – профессиональные журналисты, работавшие в разных газетах страны, оба с ленинградским университетским образованием, Иван Луговской – секретарь Саткинской районной организации ВЛКСМ. Заметив ум, активность, организаторские способности, вожак областного комсомола Борис Раскин пригласил Луговского на редакторство газеты – такой человек и нужен был молодежной прессе. И правда, газеты с конца 1935 года приобрели формат и вид центральных газет, появились живые, интересные материалы, очерки о людях, новые рубрики, а не только отчеты о работе разных предприятий, колхозов, передовиков производства. И даже те же отчеты на газетных полосах стали подаваться  «вкусно».

Вот, к примеру, самая юная и для юных газета «Ленинские искры». Создана в 1932 году и вначале больше походила на взрослую прессу, об этом можно судить даже по заголовкам: «Что решил пленум ЦК ВКП(б) о школе», «Есть победы в борьбе за качество», «Хроника подготовки к слетам». В материалах говорится о классовых врагах и оппортунистах, о производственных бригадах. Причем зачастую не упоминается ни населенный пункт, ни номер школы, не говоря уж об именах и фамилиях авторов информашек. С приходом на редакторство Абрама Юздерчанского газета становится по-настоящему пионерской, детской. Он собирает команду профессионалов, работающих непосредственно с детьми: педагоги, вожатые. Появляются специализированные отделы: школьный (руководитель Зоя Подкорытова), деткоровский (руководитель Иван Лобков), массовой работы (руководитель Иван Ледовских). Газета запестрела новыми рубриками: «Ленинские искры помогли», «Уголок юного натуралиста», «Литературная страница», «Рассказы о профессиях», «Сделай сам» и др. Деткоры – детские корреспонденты – присылали с мест свои материалы, рассказывающие о жизни пионеров и школьников Троицка, Шадринска, Усть-Катава, Сосновского, Глядянского и др. районов и даже маленьких сельских школ.

В январе 1937 года газета челябинских пионеров особенно расцветилась разнообразными материалами – в стране начали широко отмечать веселый новогодний праздник. «Ленинские искры» откликнулись на это событие. Ребятишки в своей газете публиковали желания и мечты о будущем. О чем же мечтали школьники 1930-х? О глобальных делах! К примеру, пятиклассник Женя Куракин из железнодорожной школы № 4, кстати, будущий председатель Челябинского облисполкома в 1970-1980-х годах,  пожелал, «чтобы в новом, 1938 году, испанский народ победил мятежников, чтобы народ Китая прогнал японских захватчиков со своей земли».

«Ленинские искры» помещали немало критических и резких материалов с мест о нерадивых руководителях школ, районов. Журналисты старались расследовать и исправить ситуацию, что было не однажды. Свое пятилетие в январе 1937 году газета отпраздновала, рассказав юным читателям, как и кто делает номер, опубликовала фотографии, на которых засняты мастер цеха Александр Тарасов, метранпаж Леонид Залазаев, линотипистка Зинаида Шубина. К сожалению, о главных людях редакции – журналистах ничего не сказано на странице. А жаль! Замечательные были люди, ежедневно дарившие детям чудо – пионерскую газету. Однако вскоре практически все сотрудники редакции вместе с главным редактором А. М. Юздерчанским подверглись репрессиям.

Газета «Сталинская смена» тоже стала более профессиональной и яркой с приходом нового редактора Ивана Луговского. На ее страницах южноуральская молодежь находила ответы на свои вопросы, газета помогала решать проблемы, боролась за нравственность в комсомольских рядах, выступала против пьянства, давала отпор всяческим «вражеским» проявлениям. В это время как раз полным ходом развернулась кампания против правых уклонистов, троцкистов и других «истов»: Бухарина, Рыкова, Томского, Каменева, Зиновьева, самого Троцкого. Газета безоговорочно поддерживала сталинскую линию. Подобные материалы публиковались и в главной областной газете «Челябинский рабочий». Редактор Леонид Сыркин был членом обкома партии, знал и видел больше других журналистов, часто бывал в командировках в городах и районах области. Он был прекрасно осведомлен о деятельности челябинской партийной верхушки, и газета резко критиковала секретаря обкома партии Кузьму Рындина и его команду за коррупцию, приписки в колхозах и совхозах, на предприятиях, за вынужденное подхалимство подчиненных, особенно на местах, за грубое обращение с людьми самого Рындина. И тоже, как вся советская пресса того времени, «Челябинский рабочий» своими материалами выступал за чистоту партийных рядов, против всяких уклонистов.

Разве могли помыслить эти люди, преданные до мозга костей партии и комсомолу, «с Лениным в башке», идеалами революции в душе, романтики по своей природе, искренне восхищенные и воодушевленные размахом социалистического строительства, полные стремления в нем участвовать, что их вдруг обвинят в принадлежности к контрреволюционерам?!

Иван Луговской, Абрам Юздерчанский, молодые корреспонденты челябинских газет Михаил Люгарин, Виктор Губарев, жили в одном номере гостиницы «Центральная». Часто к ним захаживал Борис Ручьев, сотрудничавший в молодежной газете и приезжавший из Златоуста. Леонид Сыркин с женой Еленой Владимировой, тоже литсотрудником «Челябинского рабочего», и ребенком жили в доме на улице Красноармейской. Первым принял на себя удар сталинских репрессий Леонид Сыркин. За ним пришли 10 августа 1937 года. Следом арестовали корреспондентов областной газеты Бориса Кортина, Василия Тюменева, Наума Верцмана, Портнова, корреспондента газеты «Правда» в Челябинской области. 24 ноября 1937 года не вернулись в свой гостиничный номер Иван Луговской и Виктор Губарев. 16 декабря арестовали Павла Ахмина, литсотрудника «Ленинских искр», 26 декабря – Бориса Ручьева. Через месяц, 1 февраля 1938 года – Абрама Юздерчанского. Журналистов «Челябинского рабочего» обвиняли в троцкизме, журналистов «Сталинской смены» и «Ленинских искр» – в оппозиционном правом уклоне, тех и других – в принадлежности к контрреволюционной террористической организации, которая ставила цель «устранить руководителей партии и правительства, особенно Сталина, вплоть до физического уничтожения» – печально известная 58-я статья УК РСФСР.

А теперь, уважаемый читатель, хочу обратиться к истокам репрессий на Южном Урале. В Челябинском архиве есть целый том жалобы в Комитет партийного контроля ЦК ВКП(б) бывшего челябинского чекиста Павла Куликова. Зная всю подноготную внутренних игр НКВД, он пишет: «В июле или августе 1937 года Чистов (начальник Управления НКВД по Челябинской области), вернувшись из Москвы, созвал совещание начальников отделов и отделений. Он доложил, что под руководством Ежова состоялось совещание начальников управлений областей, республик. На совещании обсуждался вопрос о ликвидации остатков контрреволюционных элементов, шпионов, диверсантов и кулаков, и что Сталин дал установку «расстрелять по Челябинской области 1500 человек и 4500 человек заключить в концентрационные лагеря». Далее Чистов описал порядок арестов и следствия, которое должно заканчиваться в самый короткий срок. По-чистовски оказывалось, что Челябинская область представляла из себя пороховой ящик, который ежеминутно грозил взорваться, но не взрывался, т.к. на ящике сидели «богатыри», они же руководители из Челябинского управления НКВД, перед которыми взрывматериалы трепетали, как осиновый листок, и не взрывались».

Конечно, челябинским чекистам надо было показать себя, продемонстрировать свое рвение к работе по уничтожению «врагов народа» – и из обычных людей стали делать «врагов». НКВДэшники быстро справилось с планом: 4500 человек арестовать, 1500 – расстрелять, и попросили кровавую добавку. Москва дала добро еще на 500 человек, потом еще, еще и еще. В общей сложности в Челябинской области было репрессировано около 40 тысяч человек. Это лишь известные данные.

С середины 1937 до конца 1938 года – время охоты на ведьм, самый мрачный период репрессий, в который и попали наши коллеги-журналисты далеких 1930-х годов. На первом допросе они были в недоумении и растерянности: за что, почему? Все отрицали свою вину – принадлежность к троцкистам или к правоуклонистам, создание террористических организаций, вербовка и т.д. Но вскоре не выдерживали. В архивно-следственных делах есть их заявления о чистосердечном признании вины и желании рассказать «всю правду» о контрреволюционной организации. Признания будто написаны под копирку или под диктовку или написаны за них: одни и те же фразы и слова об оговоре себя и других.

Из протокола допроса Ивана Луговского начальником УНКВД Чистовым: «Мною была создана группа в составе 7 человек: Антонов, Губарев, Юздерчанский, Люгарин, Куликов, Трофимов, Ахмин. Кроме того, в организации правых в комсомоле состоял Светозаров и Ручьев. В разговорах группа считала, что в стране душная атмосфера, нет условий для творчества, казарменный режим, отсутствие свободы печати, слова и даже мысли. Советскую власть считали лживой, достижения – вымышленными, жизнь мрачной и тяжелой». Да… Прямо диссиденты 1970-х годов! Как-то мало верится, что о чем-то подобном разговаривали молодые провинциальные журналисты. Хотя на самом-то деле атмосфера в стране Советов, действительно, не располагала к свободе печати. Рассуждения о «душной атмосфере» кочуют из протокола в протокол, будто кто-то сверху задал этот повтор. Так оно и было.

Из протокола допроса Абрама Юздерчанского: «…Таким образом, я сумел превратить газету из орудия коммунистического воспитания детей во вражеский рупор, в активного пособника врагов народа». Вот такой самооговор заставил написать Юздерчанского зам. начальника управления НКВД капитан Лапшин! К Чистову и Лапшину мы еще вернемся.

Вновь обратимся к жалобе бывшего чекиста Павла Куликова: «Арестованных держали стоя, на конвейере, без еды и отдыха от 3 до 5-7, иногда 9 суток, т.е. до тех пор, пока арестованный не подпишет заявлений, что он враг народа, шпион, вредитель, диверсант и т.д. Арестованные с больным сердцем через сутки-двое начинали опухать, падали в бесчувственном состоянии на пол и изнемогали от издевательств. Упавших курсанты и работник УНКВД … толкали ногами, чтобы упавший встал, хватали за грудь, ставя упавших на ноги. Если арестованный не приходил в сознание, курсанты обливали его холодной водой из графина и после приведения в сознание арестованного вновь ставили на ноги. В декабре 1937 года и январе 1938 года при 20-градусном морозе, чтобы упавших на пол арестованных и тех, кто еле стоял, привести в бодрственное состояние, курсанты или работники 3 отдела открывали окна в кабинет и двери, делали сквозняк, и арестованные, изнемогая от холода, приходили частично в сознание, а упавшие поднимались… И так от нечеловеческого обращения с арестованными, издевательства над невинно арестованными, под силой физического воздействия и силой оружия, подписывали все, что напишет уполномоченный УНКВД, и таким образом, все превращались в шпионов, диверсантов и др. Арестованных, отрицающих свою принадлежность к организации и отказывающихся подписывать заранее сфабрикованные работниками УНКВД протоколы допроса, садили в одном белье в холодную камеру, где арестованные, изнемогая от холода 20-градусного, через час-два подписывали все, что написал в протокол работник УНКВД». 

Я вспоминаю свой разговор с курганским писателем Михаилом Шангиным, в 1937 году – литсотрудником газеты в Кургане, приехавшим году в 1990-м в Челябинск на Золотую гору почтить память своих товарищей по перу. Он тоже был арестован, но повезло: отбывал срок в лагере. Михаил Леонтьевич рассказал, что сидел с Леонидом Сыркиным в одной камере № 8, рассчитанной на 30 человек, а было в ней почти 300. Как-то раз Сыркина привели с допроса – через три дня! Он был изуродован, сломана рука, на теле сплошные синяки, под ногтями – следы игл. Два дня после этого Леонид молчал, потом прошептал: «Я все подписал. Скоро меня убьют».

Но первыми НКВДэшники убили Ивана Луговского и Виктора Губарева – всего лишь через полтора месяца после ареста, в один день – 4 января 1938 года. Через полгода, тоже в один день, 20 июля 1938 года – Леонида Сыркина, Бориса Кортина и Абрама Юздерчанского. Василий Тюменев умер от пыток в камере раньше.

Жена Сыркина, Елена Владимирова, была арестована как жена врага народа и отправлена в Колымские лагеря, где она провела больше 15 лет. Ее поэтический дар вдруг, неожиданно открылся в тюремных застенках. В камере она написала свои первые стихи. Продолжила – на Колыме. Строку из колымского творчества Елены Владимировой я поставила в заголовок этой статьи о невинных жертвах Большого террора, наших коллегах – челябинских журналистах 1930-х годов.

Мы прежним любимым знамёнам верны,

И даже под небом ненастья

По-прежнему меряем счастьем страны

Своё отлетевшее счастье...

И пусть безнадёжен мой путь и кровав,

Мои не смолкают призывы.

Кричу я, последние силы собрав:

«Мы живы, товарищ, мы живы».

Борис Ручьев отбывал 10-летний срок в Магаданских лагерях. Предположу, почему он избежал расстрельной комнаты. Следователи были разные. Был среди них Павел Куликов, который написал жалобу в ЦК партии на неправомерные действия своих соратников; был следователь Стадухин, который более лояльно, чем Чистов, Лапшин, Полевик, Натансон, Ворончихин, Мальцев, относился к приказу об уничтожении «врагов народа». Стадухин немного затянул следствие, а тут подоспела смена караула –  сменилась команда НКВД: Сталин решил, что перегнули палку с репрессиями; кровавый карлик Ежов был расстрелян, челябинские чекисты Лапшин, Ворончихин, Мальцев и др. предстали перед судом, обвинялись в должностных преступлениях, в превышении своих полномочий (ст. 193 УК РСФСР) и понесли наказание. Лапшин и Ворончихин приговорены к высшей мере – расстрелу, остальные – к разным тюремным срокам. Чистова к тому времени уже перевели в Сталинградское управление НКВД.

После ХХ съезда партии во время массовой реабилитации в 1956-1957 гг. Бориса Ручьева вновь допрашивали в НКВД: как проводились те, прошлые допросы, что он знает о тех или иных своих «подельниках». Ручьев, видимо, опасаясь новых репрессий, очень осторожно отвечал на вопросы. Но и в осторожных ответах можно увидеть истину.

Ручьев о прошлых допросах: «Все так называемые мои показания я полностью отрицаю, хотя в свое время они были мной подписаны. Как и все мои товарищи, комсомольские и газетные работники 30-х годов, я был воспитан в безграничном и безоговорочном доверии к органам советской разведки – НКВД. Причем это доверие не было поколеблено даже осенью 1937 года, когда на Урале на моих глазах проходили чуть ли не все аресты советских граждан, в том числе руководящих партийных и советских работников. С немедленным объявлением их врагами народа. Арест товарищей вызвал во мне некоторую растерянность и сомнение в действиях НКВД, но я старался внушить себе, что друзья мои могли быть знакомы с какими-нибудь враждебными государству людьми, что мне могло быть неизвестно, а во-вторых, что органы НКВД справедливо разберутся, и мои товарищи будут освобождены. Кроме того, следователь Стадухин внушал мне прямо и намеками мысль, что хотя сами работники НКВД хорошо понимают, что мы, бывшие партийные, комсомольские и советские работники, ныне арестованные, далеко не являемся в действительности врагами народа, и некоторые из нас не совершали никаких контрреволюционных преступлений, но по непонятным нам сейчас каким-то высшим соображениям и, может быть, стратегическим планам руководства партии и правительства, и в первую очередь самого Сталина, обязаны в силу долга принять на себя как жертву для будущего блага советского государства безоговорочное выполнение всех требований органов НКВД, т.е. формально юридически стать государственными преступниками, которые и впредь будут служить родине там, где это будет нужно интересам государственной необходимости».

… Молодые, наивные романтики, рыцари без страха и упрека партии и комсомола, сверявшие свое счастье со счастьем страны!.. Они принесли себя в жертву во имя будущего блага государства, которого уже нет. А мы… Мы потеряли хороших поэтов, писателей, пламенных журналистов.

 

 

 

Леонид Сыркин, Иван Луговской, Абрам Юздерчанский, Василий Тюменев, Виктор Губарев, Михаил Люгарин, Борис Кортин, Николай Антонов, Павел Ахмин и др. реабилитированы посмертно.

Елена Рохацевич