«Характер гуманно-апатичный»: об одном нетипичном коменданте Челябинского лагеря принудительных работ

Челябинский лагерь принудительных работ был одним из самых крупных в системе концентрационных лагерей, созданных новой властью для своих политических противников. В стране продолжала идти Гражданская война, в самой Челябинской губернии неоднократно вспыхивали антибольшевистские волнения (в августе 1920 г. Челябинский губком партии примет решение о вводе в губернии военного положения), среди населения было немало лиц, ранее активно сотрудничавших с белой администрацией и являвшихся потенциальным источником опасности для красных. Хозяйственная разруха вкупе с политикой военного коммунизма и провозглашенный еще в 1918 г. красный террор не оставляли шанса на гуманное обращение с теми, кто попал в пенитенциарную систему.

В июне 1920 г. в Челябинский лагерь принудработ прибыл новый молодой (ему было всего лишь 21 год) комендант Сергей Павлович Нифонтов, ранее работавший делопроизводителем в Челябинской уездной милиции. И первое же его действие вызвало оторопь у его новых коллег: он предложил заключенным называть его не комендантом и даже не товарищем Нифонтовым, а по имени-отчеству, Сергеем Павловичем. Это было лишь начало. Вскоре сотрудники лагеря начали активно отправлять в органы правопорядка, в том числе и ЧК, свои рапорты о чудачествах нового начальника.

Новый начальник очень своеобразно относился к пропускному режиму. Многие из заключенных начали свободно появляться в городе без надлежащей охраны, однажды целую группу попросту отпустили без сопровождения на речку купаться. Иногда это порождало весьма забавные казусы. Так, некий П. Ф. Спирин получил от коммунального отдела квартиру заключенного Козловского и стал в ней жить. Какого же было его удивление, когда в его доме внезапно начал появляться старый жилец, периодически оставался в нем на ночь, а иногда весьма нагло отчитывал и ругал нового обитателя. Впрочем, Спирин все же отмечал, что приходил Козловский вместе с конвоем, а вот ночью охранники исчезали, оставляя заключенного и нового жильца один на один друг с другом. Обитатели концлагеря, слоняющиеся по городу без конвоя, перестали быть для горожан редкостью.

С. П. Нифонтов не умел держаться на должной дистанции от своих подопечных. Он тесно контактировал с группой заключенных офицеров, часто запирался с ними в одной комнате, где общался без лишних глаз и ушей. Часть своих доверенных лиц он назначал на мелкие должности в концлагере, в основном в канцелярии. Поползли слухи и о том, что у нового коменданта завязался роман с некой бывшей учительницей, которая, попав в лагерь, работала там библиотекарем. Несчастная якобы даже предприняла попытка суицида (выпила опий), когда узнала о том, что С. П. Нифонтов женился на другой. Кстати, среди прочих жалоб, поступивших от сотрудников лагеря, было и то, что комендант перестал соблюдать жесткое разделение лагеря на мужскую и женскую половину и даже позволял мужчинам и женщинам вместе ночевать.

26 июня 1920 г. у одного из надзирателей были изъяты письма, написанные заключенными. По его словам, их ему для отправки дали прямо в канцелярии лагеря. Следователи внимательно перечитали эти послания. Среди подчеркнутых ими фраз можно обнаружить следующее: «Комендант говорил, что скоро нас отпустят», «Слава Богу, что здесь хоть комендант человек-золото»[1].

Самой настоящей страстью С. П. Нифонтова была музыка и искусство. Фактически все свои усилия он бросил на культпросветработу, и уже вскоре созданная им музыкальная труппа начала давать концерты не только в самом лагере, но и в городе, причем концерты эти были платные (куда в итоге уходили сборы с них — остается неясным). Осведомитель ЧК из числа охранников в одном из своих рапортов едко писал (пунктуация документа в цитате сохранена): «В лагере у заключенных стоит пианино гитара мандолина газеты ежедневно книги какие угодно библиотека здесь если посмотреть это не лагерь принудиловки а какое-то увеселительное место ставят спектакли поют играют…»[2] С этой любовью, пожалуй, связана самая экстравагантная выходка коменданта: на свои именины он взял двух заключенных, которые сидели в его доме вместе с ним, его женой и гостями (председателем Челябинского губкожа и его женой), распевая песни, судя по всему, потребляя наравне со всеми спиртные напитки. Эта компания привлекла внимание сотрудников милиции, которые проверили документы у присутствующих. У заключенных с собой были лишь пропуска. О случае немедленно доложили начальству.

Естественно, закончилось все арестом С. П. Нифонтова и судом, состоявшимся в январе 1921 г. Бывшие коллеги обвиняли несчастного едва ли не в участии, совместно с его подопечными, в контрреволюционном заговоре. С. П. Нифонтову сильно повезло: учитывая его правильное происхождение, обстоятельства дела, «бесхарактерность», «молодость» и «неопытность» (о чем открыто было написано в официальном приговоре), к нему сразу же применили амнистию и сократили срок на две трети: вместо десяти лет он получил всего лишь три года принудительных работ. Затем было принято решение не отправлять его в лагерь, а дать возможность отработать срок, трудясь в канцелярии губернского ревтрибунала. А еще через месяц, в феврале 1921 г., его окончательно амнистировали, освободив от несения наказания[3].

Собственно, кем же был Сергей Павлович? Гуманистом, человеком, не лишенным жалости? Ленивым и бесхребетным глупцом, которым помыкали его собственные подопечные? Самолюбцем, соблазнявшим беззащитных перед ним женщин-заключенных и в духе старых бар создавшим собственную музыкальную труппу для того, чтобы тешить свое тщеславие? Любой из этих ответов имеет право на существование.

Но у С. П. Нифонтова была возможность высказаться. И текст, написанный им, лучше скажет о нем, чем все эти предположения. В докладных записках, составленных им, мы можем услышать голос несчастного, инфантильного человека, который попал совсем не туда, где ему следовало бы быть. Незрелый, он все время ищет оправдания себе во внешних обстоятельствах. Но в то же время — это голос того, кто лишен жестокости. В нем нет пафоса ненависти и борьбы, злобы. Несмотря на огромное количество орфографических и пунктуационных ошибок, стилистических неточностей это текст самоучки, который действительно стремиться к образцам высокой культуры — конечно, в том виде, в котором он их воспринимает. И те слабости, что высвечиваются в нем, делают автора заявления человечным и даже привлекательным на фоне того жестокого и железного времени, на фоне которого ему пришлось жить.

Публикацию подготовил кандидат исторических наук, главный археограф ОГАЧО М. А. Базанов

№ 1. Заявление коменданта Челябинского лагеря принудительных работ С. П. Нифонтова председателю Челябинской губернской ЧК М. А. Герцману с просьбой о сложении с него полномочий коменданта лагеря

7 августа 1920 г.

Препровождая при сем копию рапорта моего на имя заведующего отделом принудительных работ от 27 июня за № 2 о сложении с себя должности коменданта лагеря, спустя еще месяц слишком тому назад и принимая во внимание неоднократные напоминания о невозможности соответствовать своему посту, на которое, ввиду недостатка работников не было обращено надлежащего внимания, считаю необходимым вновь возбудить ходатайство и убедительно просить Вас не отказать насколько возможно поддержать таковое. Прежде чем привести свои веские доводы, побуждающие меня обратится к вам с этой просьбой помимо приведенных в копии рапорта № 2, нахожу нужным описать сначала свою краткую биографию, которая поставила сменяя на этот путь жизни и повлияла на выработку моего характера.

Происходя из бедной семьи и лишившись отца со дня рождения (мать моя была прислугой, а отчим, который меня воспитал — рабочий-печник, умер в 1918 году), совершенно безграмотные — они не имели возможности дать мне хотя [бы] небольшое образование. Будучи от природы очень способным, я учился хорошо и по выходе из начальной школы имел возможность и отзывы получить более соответствующее моим способностям развитие. Благодаря плачевному материальному состоянию, мне не пришлось учиться там, где я хотел и я получил образование в ремесленной школе города Челябинска, где учили бесплатно. Находясь среди тоже беднейшего класса и не имея совершенно пищи той, которой требовала душа, чувства и способности, я учился довольно недурно, стараясь не втягиваться в то, что подобных мне губило (карточная игра, пьянство и т.д.), занимался самообразованием сколько мог и умел в том возрасте. Ни отец, ни мать не могли направлять меня или давать материал для развития и мне приходилось находить вопросы и ответы, которые меня интересовали. Во время каникул я работал с отчимом по его специальности и уже будучи ребенком понимал, чувствовал и знал, что значит быть рабочим. По окончании ремесленной школы я еще сделал попытку учиться — поехал в г. Омск в 1916 г. и выдержал экзамен в сельскохозяйственном училище, но учиться не пришлось потому, что не было денег, а стипендии мне не дали. Уже совершенно обескураженный последней неудачей, вернувшись в Челябинск, я стал работать физически — рабочим: в депо, на заводе Столь, на мельнице и т.д. Совершенная невозможность поставить себя [так], как мне хотелось, развила во мне апатию к самому себе и ко всему меня окружающему и у меня выработался характер гуманно-апатичный. Благодаря прорывающимся иногда самолюбию и дерзость[4] с начальством вынудило меня уехать в деревню, где я работал некоторое время сельским писарем. Малое содержание и забота о матери вызвали меня снова в город, где я долго и мучительно ища место (должность) поступил служить в контору на жел[езной] дор[оге], где меня и застал колчаковский строй. Будучи рабочим в полном смысле слова и чувствуя, что это строй противен и вреден пролетариату, я старался возможно дальше держаться от тех или иных выступлений, жалея свою мать. В июле месяце 1918 г. я получил из станицы Харлушевской предписание явится с лошадью и седлом для отправки в воинские части[5], я явился и просил разрешение, ввиду неимения средств приобрести лошадь и седло, поступить мне в пешую часть, что мне и было разрешено; я не являлся больше месяца, и лишь 15 августа, под шумок мобилизации, записался в музыкальную команду, чтобы скрыть некоторые свои способности и был там барабанщиком, а как таковой терпел массу унижений и ударов по самолюбию. Несколько раз горечь прорывалась наружу и два раза чуть не был застрелен за дерзкое обращение со своим прямым начальником — капельмейстером 41 полка Ивановым, не говоря уже об унижениях мелкого характера. Но я терпел, надеясь на лучшее, не стараясь выдвинуться, хотя как немного грамотный мог бы надеяться на лучшее, если б того хотел. При вступлении советских войск я словно проснулся и начал жить. Во время службы в уездной милиции я старался показать себя с лучшей стороны моих некоторых способностей и работал сколько мог-умел. Это стремление быть лучшим там, где я вижу удовлетворение своих душевных течений, выработало во мне тот характер, которым я и обладаю в настоящее время — вернее характер доброты и гуманного отношения к людям, несмотря на бывшие в моей жизни тяжелые потрясения.

Суммируя все вышесказанное и учитывая: 1) Мой возраст и незнание людей лишает меня возможности оправдать, хотя бы я этого искренне и желал, оказанное мне доверие на таком ответственном посту, да еще и в такое время, когда на лагерь должно быть обращено особое серьезное внимание. 2) Постановка моего еще не выработавшегося характера, скажу вернее, гуманного, от меня по независящим причинам, не дает мне права быть хорошим администратором, а тем более перевоспитателем разнохарактерных элементов лагеря, которые знают жизнь во много раз лучше меня и могут моей гуманной стороной и неумением быть администратором злоупотреблять во вред порученному дорогому делу и лично мне. 3) При назначении меня на эту должность я доказывал свое несоответствие: ввиду молодости, незакаленности в жизни и т.д., но в силу партийной дисциплины должен был повиноваться. Будучи комендантом полтора месяца я фактически убедился в правоте своих первоначальных взглядов. 4) Служа в уездной милиции со дня сформирования, я числился всегда на хорошем счету, как добросовестный и преданный делу работник и даже не рисуясь скажу, составлял главную техническую опору, не жалея ни времени, ни сил, ни здоровья, не стараясь устроить свою личную жизнь и не желая этим выдвинуться из среды своих товарищей-сослуживцев. Благодаря течению обстоятельств, я был выдвинут на пост, которому далеко не соответствовал. При всем своем желании и по независящим причинам я уже не считаюсь честным товарищем и тружеником, а наоборот. Все это происходит вовсе не от нежелания работать, или еще хуже, злоупотреблять оказанным мне доверием, а в силу той атмосферы, в каковой я не могу ориентироваться и плюс к тому любовь к искусству (музыке, литературе и т.д.), организация кружка в лагере и поднятие культурно-просветительской работы, каковая лишь встала на надлежащую высоту лишь только при мне, дала повод к массе возникновения всевозможных конфликтов, грозящих лично моей безопасности.

В заключение скажу, что всякая работа должна быть поручаема в соответствии с знанием, опытом и умением, я же к великому своему сожалению убеждаюсь в обратном, т.е. во мне этих качеств почти нет. А главное с горечью на сердце убеждаюсь, что люди, сводя свои личные счеты, могут обрисовать положение дела наоборот в грубо-извращенной форме и это послужит для меня, не имеющего друзей и незначительного материала для суждения моей личности[6] и может привести к роковым для меня последствиям.

Все вышесказанное дает мне полную уверенность, что Вы обратите на это должное внимание и настоящее довольно большое и может быть рисующее[7] заявление, но тут я говорю душою и не стараюсь показывать себя с лучшей стороны, [что] послужит поводом к удовлетворению просьбы. Приложение: копии рапорта № 2 и удостоверения № 578.

 

Комендант лагеря принудительных работ С. Нифонтов

7 августа 1920 г.

Гор. Челябинск

ОГАЧО. Ф. Р-96. Оп. 2. Д. 438. Л. 79—80 об. Подлинник. Машинопись.

№ 2. Рапорт коменданта Челябинского лагеря принудительных работ С. П. Нифонтова заведующему подотделом принудительных работ отдела управления Челябинского губисполкома Богомолову с просьбой о снятии его с должности коменданта лагеря

27 июля 1920 г.

Создавшиеся за последнее время обстоятельства и та окружающая меня атмосфера в лагерной жизни налагает на меня нравственный долг доложить Вам следующее.

1. При назначении комендантом лагеря, как Вам известно, я убедительно просил не назначать меня на эту должность, вполне сознавая, что она для меня является совершенно новой, а ориентироваться при полном[8] незнании поручаемого дела и плюс такого ответственного — мне весьма трудно, главное не зная своих сотрудников, с которыми приходится работать, что я и доказывал Вам. Несмотря на мои доводы и убеждения, я все-таки был назначен. Этим назначением я был поставлен, что называется, в тупик, т.к. мои сослуживцы, может быть желающие составить себе карьеру, но в силу сложившихся обстоятельств явились моими подчиненными, знающими дело лагеря гораздо лучше меня, потому что они давно служат и всюду и везде могут пользоваться моей неопытностью, но[9] я должен работать с ними в контакте, что я и стараюсь делать.

2. Участившиеся за последнее время побеги заключенных с мест работы являются по справедливости не в полном смысле этих слов плодами моего незнания дела или моей нераспорядительности об охране их, а обстоятельством от мне не зависящим, т.к. организованный и обдуманный заранее план побега скрыт от бдительного надзора караула и не должен повлечь за собою кару обвинения лично меня. Мои отношения к заключенным являются вежливыми, но официальными, строго руководствуясь указаниями инструкции, из пределов которой я едва ли выхожу.

3. Подводя некоторый итог создавшемуся положению и тем невольно наблюдаемым фактам со стороны своих сотрудников по лагерю, у меня проскальзывает мысль, что в дальнейшем при подобного рода обстоятельствах и окружающей обстановки, я являюсь жертвой и жертвой совершенно безвинной, т.к. при моей, сознаюсь, неопытности, могут быть разные промахи и упущения, а мои сотрудники, как я говорил выше, знающие дело лагеря лучше меня, на мои к ним обращения, всегда как-то ядовито отвечают: «ВЕДЬ КОМЕНДАНТ ВЫ»[10]. И так спрашивается с кем же мне советоваться? А инструкция не всегда может дать вполне и при всяких случаях исчерпывающие указания. Такие отношения своих сотрудников ко мне для меня просто непонятны и чем они вызваны является ЗАГАДКОЙ[11].

При назначении меня в лагерь Вы обещали мне полную помощь и поддержку, дабы я мог оправдать это назначение. Не будучи карьеристом и не допуская мысли, что другие могут быть таковыми, доказательством чего может служить часто взваливание на мою ответственность еще незнакомых мне сторон ведения дела со стороны подведомственных мне сотрудников, пользуясь моей неосведомленностью.

Все вышеуказанное и то, что служа со сформирования уездной милиции я не пользовался ни одним днем отдыха и благодаря своего расшатанного здоровья (острое малокровие и хроническое расстройство нервов) побуждает меня просить Вас:

1. Если у Вас есть уже более подходящий работник по лагерю и Вы успели в 3 недели убедится, что я грубо не соответствую оказанному доверию, т.е. своей должности в интересах самого дела, сознаю необходимым заменить подходящим в полном смысле человеком.

2. Если почему-либо моя просьба не будет уважена (я работать никогда не отказывался), то убедительно прошу дать мне краткий отпуск для поправления своего здоровья, т.к. натянутое положение в связи с побегами и отношением ко мне сотрудников, сильно отразилось на моем и без того расшатанном здоровье, дабы я мог с новыми силами работать и оправдать оказанное мне доверие, если я в ваших глазах такового не утерял.

3. В дополнение ко всему вышеуказанному убедительно прошу, если окажется возможным в будущем не отказывать мне в своих советах и помощи. Комендант лагеря НИФОНТОВ[12].

С подлинным верно:

Комендант лагеря С. Нифонтов

ОГАЧО. Ф. Р-96. Оп. 2. Д. 438. Л. 81—81 об. Авторизованная копия. Машинопись.