Геноцид советского народа: голос очевидцев и пострадавших

19 апреля 1943 года Верховный Совет СССР издал указ «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения». В соответствии с этой датой в конце 2025 года президентом РФ В. В. Путиным был подписан федеральный закон, устанавливающий 19 апреля Днем памяти жертв геноцида советского народа, совершенного нацистами и их пособниками в период Великой Отечественной войны 1941–1945 годов.

В годы Второй мировой войны жертвами немецкого фашизма стали миллионы человек, наибольшие людские потери понес Советский Союз. Судьба его народов была определена планом «Ост», регламентировавшим переселение и уничтожение более чем 75% населения СССР. В период оккупации погибло более 13 миллионов 684 тысяч советских граждан. Из них преднамеренно истреблены — 7 420 370 человек, погибли на принудительных работах в Германии — 2 164 313 человек, умерли от жестоких условий оккупационного режима (голод, болезни) — 4,1 миллиона человек[1].

Территория Челябинской области не была подвержена оккупации, но сотни тысяч ее жителей участвовали в освобождении оккупированной территории, возили на фронт подарки, своими глазами наблюдая зверства фашизма, попадали в концентрационные лагеря и на принудительные работы в Германии. Вследствие чего в фондах Объединенного государственного архива Челябинской области сохранилось большое количество нарративных документов, свидетельствующих о геноциде мирного населения Советского Союза.

Самые ранние документы датируются периодом Великой Отечественной войны, мы можем выделить несколько их категорий. Связующим звеном между фронтом и тылом в те годы служили письма. Если письма личные были посвящены отношениями с близкими и бытовым вопросам, то письма коллективу нередко содержали описания борьбы с врагом и принесенных им разрушений. Существовала и практика написания писем в газеты для их публикации (документ № 1). После войны газета «Челябинский рабочий» занималась сбором воспоминаний о войне. Публикуемый под № 6 фрагмент воспоминаний о принудительных работах в Германии был прислан краеведом Л. Новиковым с указанием на то, что эти воспоминания им планируются к включению в книгу «Операция “дети”», но в известном нам издании этой книги данные воспоминания публикуются частично[2]. Связь фронта и тыла также поддерживалась поездками с подарками на фронт, по итогам которых делегатами составлялись докладные записки, одним из пунктов которых являлось описание «зверств немцев» (документ № 2). Весной 1943 года Челябинским гарнизоном был проведен митинг, посвященный геноциду на временно оккупированной территории (документ №3).

Значительная часть воспоминаний о войне отложилась в фонде клуба «Боевые подруги». Как правило, тема геноцида упоминается в них лишь в вскользь — как часть увиденного при нахождении на оккупированной территории и ее освобождении. Основной акцент делается на описании фронтовой жизни, боях, работе госпиталей (документы № 4, 5).

Из соображений удобства для читателя мы публикуем документы не в полном объеме.

Подготовка документов к публикации и предисловие: ведущий археограф Объединенного государственного архива Челябинской области М. А. Исаков

№ 1. Из «Письма землякам» И. И. Романова, С. Н. Коровина, Ф. Н. Витько в газету «Челябинский рабочий»

4 ноября 1942 г.

Освобождая села и города, мы видели своими глазами чудовищные зверства немецких паразитов над нашими мирными жителями, временно оккупированных немецкими захватчиками. Они сжигали города и села, вешали отцов, матерей, убивали детей. Сжигали в огне, закапывали живыми в землю ни в чем не повинных мирных людей. Выкалывали глаза, отрезали уши, вырезали пятиконечные звезды. Сотни девушек были изнасилованы немецкими негодяями, а потом насмерть замучены. В деревне Скляево немцы поймали семнадцатилетнюю девушку. Они ее изнасиловали, потом изуродовали, отрезали груди, распороли живот. В деревне Железноди[3] была школа. Туда пришли немцы. Они схватили Надю Столярову, ученицу первого класса, Наде было девять лет. Ее немцы не допрашивали. Ее немцы только били, и они убили ее прикладом. В селе Щелканово немцы привязали девяностолетнюю старуху Смирнову к седлу и погнали лошадь.

В селе Семеновщина немцы бросили в колодец четырех младенцев, матери кричали, но немцы говорили: «нам колодец не надо, нам вода есть». У убитого немецкого прохвоста — ефрейтора Георга Пфалер найдено письмо, в котором он пишет своему «спутнику»: «В маленьком городке мы пробыли три дня. Можешь себе представить, сколько мы съели за три дня. А сколько сундуков и шкафов перерыли, сколько маленьких „барышень“ перепортили». Это было на Смоленщине: вы слышите, как этот кровавый гитлеровский пакостник говорит: «Девочка попалась злая, но ее тоже организовали…»

Мы с горечью в груди рассматривали тела истерзанных людей, наши сердца сжимались. И мы поклялись мстить и мстить без конца извергам человечества, мстить за пролитые слезы наших матерей, за пролитую кровь наших братьев и сестер.

ОГАЧО. Ф. Р-1729. Оп. 1. Д. 1. Л. 125–125 об. Подлинник. Рукопись

№ 2. Из докладной записки третьего секретаря Тракторозаводского (Челябинск) райкома ВКП(б) К. П. Бросалова о зверствах немцев на Донбассе

5 января 1944 г.

По пути в Донбасс, на ст[анции] Миллерово, мне пришлось при осмотре разрушенных улиц города встретиться с населением, где, в частной беседе, одна девушка рассказала, что ее отец участвовал в раскопке 4-х ям, откуда извлечено тысячи четыре расстрелянных и замученных жителей. Среди этих трупов большое количество детей. Причем трупы детей были все в одной позе — с закрытым носом руками[4]. Это вследствие того, что немцы умертвляли детей смазыванием чем-то под носом, дети хватались за нос ручками и в этой позе умирали.

Другая группа товарищей мне, указывая на сгоревший дом крестьянина, заявила, что немцы перед уходом в этот дом собрали население, закрыли его, облили керосином и зажгли. Все находящиеся люди в доме — сгорели.

В г. Сталино[5] — в клубе Ленина Металлургического завода, по заявлению директора завода т. Андреева, был лагерь военнопленных русских, где немцы устраивали пытки, издевательства, в результате слышались ужаснейшие крики, население было так напугано, что за квартал обходили это место. В этом лагере замучено несколько тысяч военнопленных.

В шахту «Калиновку», неработающую с 1937 года, имеющую ствол глубиной в 360 м[е]т[ров] немцы спустили несколько тысяч мирного населения живыми, в том числе и детей.

Очевидцы рассказывают, что немцы привозили сюда в машинах население и спускали в ствол. Привезенные дети прятались друг за друга, но немцы их хватали и бросали.

Одна женщина долго упрашивала немцев пожалеть, но они не согласились, и тогда она, отчаявшись, схватила немецкого офицера и бросилась с ними в шахту. После немцы, из предосторожности, связывали руки и потом бросали.

В г. Артемовске, в алебастровых карьерах, немцы загнали более 1000 населения в грот и там их замуровал

ОГАЧО. П-288к. Оп. 1. Д. 413. Л. 14 об–15. Подлинник. Машинопись.

№ 3. Выступление гвардии капитана Прудникова на митинге Челябинского гарнизона, посвященного геноциду на временно оккупированной территории

1943 г.

Освобождая от коричневой банды преступников наши родные города и населенные пункты, я видел своими глазами так называемый «новый порядок», который немцы устанавливали. После всего виденного приходишь в ужас и убеждаешься, что нет той силы, которая могла бы заставить тебе поверить, что хозяевами этого «нового порядка» были люди. Нет! Это были варвары, убийцы, насильники!

Участвуя в освобождении деревни[6] Ленинградской области, я увидел этот «новый порядок». Тут гитлеровцы сожгли буквально все дома, разрушили школу, уничтожили все колхозное хозяйство. Когда мы зашли в один каким-то образом уцелевший дом, мы увидели страшную картину — на полу лежала замученная, истерзанная женщина с множеством ножевых ранений, с разбитым лицом и окровавленной головой. У ее ног ползал маленький мальчик, облитый материнской кровью и кричал: — «Мама! Мама!». Но мать этого малютки уже не слышала.

В одном из колодцев этой же деревни нами были обнаружены зверски замученные 5 пленных красноармейцев. На улице у подбитого танка лежали заживо сожженные два наших танкиста и как установлено: фашистские палачи вывели их утром из землянки, облили бензином и подожгли, а сами смотрели и смеялись над тем, как мучаются и умирают в горящем пламени наши родные, советские люди. Вы слышите, товарищи, фашисты жгут наших людей живыми!

Не доходя до станции Будгошь[7], с нами встретилась женщина лет 35-ти, следом за ней шел ребенок 7 лет. Мать этого ребенка гитлеровцы увезли на каторжные работы в Германию. Русская женщина на руках несла свою убитую 14-тимесячную дочь, трижды простреленную за то, что ребенок зашел в комнату, куда был запрещен вход членам семьи.

Женщина шла в свою деревню, она хотела донести свою любимую, дорогую крошку и похоронить ее у себя дома. Она надеялась найти в холодную зиму себе теплый уголок, но ее деревня была превращена проклятыми фашистами в груду развалин и предана огню.

ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 7. Д. 259. Л. 103–103 об. Подлинник. Машинопись.

№ 4. Из воспоминаний Широковой Евдокии Михайловны, радиотелеграфиста 43-го отдельного батальона связи ВНОС Юго-западного фронта

11 декабря 1976 г.

Я счастлива, что осталась жива и вернулась к мирному труду, а многие наши подруги остались[8] и не вернулись домой. Нам приходилось встречаться с власовцами и бандеровцами. Много наших подруг погибло от рук бандеровцев, не просто погибли, прежде чем им умереть, над ними издевались, выкалывали глаза, вырезали звезды и груди, так погибли мои подруги с Ульяновской обл[асти] Нина Москалева и Мария Чернова и много других наших товарищей. Нам никогда этого не забыть».

ОГАЧО. Ф. Р-1903. Оп. 1. Д. 117. Л. 2–2 об. Подлинник. Рукопись.

№ 5. Из воспоминаний Межевецкой (Гринберг) Софьи Соломоновны, партизанки бригады им. Щорса

15 декабря 1976 г.

Старший брат в первый же день войны ушел на завод, где он был комсоргом, и больше мы его не видели и не слыхали о нем.

14 ноября 1941 года расстреляли мать и сестру, я сумела бежать и спрятаться в прилегающем саду монастыря. Мужчины нашего большого дома успели спрятать в подвале, который был залит водой[9]. Остался жив отец и два младших брата. Затем нас из центра переселили в окраинные кварталы — огороженные высоким забором из колючей проволоки — «гето». Здесь мы прожили до июня 1942 г[ода]. Наше «гето» — это была дамба между каналом «Огинским», по которому сплавлялись плоты, и речкой Щарой, да с одним рядом небольших деревянных рыбацких домиков.

[…]

В первых числах июня 1942 года приехала в город карательная экспедиция по уничтожению еврейского населения. 10 суток жгли, убивали и взрывали дома. Нам удалось спрятаться в узкой траншейке, выкопанной за два дня до приезда карателей, в маленьком дворике, и так замаскированной[10], что не нашли.

На одиннадцатые сутки нас откопали полуживых. Через день мы с братьями ушли в местечко Деречин, где жили дальние родственники дедушкиной второй жены.

Здесь мы встретили партизан, которых спрятали в клуни[11], где и мы ночевали с братьями. У местных ребят я выпросила винтовку, их в разобранном виде приносили партизанам. И с оружием в руках я ушла в партизанский отряд имени «Щорса». Братья мои остались у хозяйки, имя которой даже не знаю.

На другой день после нашего ухода в это местечко тоже пришли каратели и там расстреляли моих младших братьев. Судьба отца мне неизвестна.

ОГАЧО. Ф. Р-1903. Оп. 1. Д. 84. Л. 2–3 об. Подлинник. Рукопись.

№ 6. Из воспоминаний Ядрихинской (Скородиной) Зинаиды Владимировны о принудительных работах в нацистской Германии

Не позднее 22 июня 1982 г.

Привезли нас на машинах в Витебск, видно там у них был сборный пункт. Больных сразу отобрали и убили. Когда прошли всю процедуру, опять посадили в машины и повезли дальше. Сколько и как везли, жутко вспомнить, но привезли на какой-то рынок.

Здесь ходили немцы и немки, ходили, смотрели, щупали, как бы выбирая, кто понравится для работы у них дома. Нас оставили одних женщин, а мужчин отвели в другую сторону, вернее не мужчин, а подростков и стариков. Нас что-то не брали, и осталось нас человек 25 из Каменского лагеря. Вид у нас был страшный — одеты плохо, в зимней разорванной одеженке, на ногах у многих чуть держащиеся на ногах лапти. Нас раздели почти[12] донога и одежду сожгли, а мы остались в нижнем белье, но там было уже тепло. Подвезли нас к забору вышиной до второго этажа с колючей проволокой, там сторожевые будки с собаками: въехали в ворота и увидели там много, много бараков. Нам навстречу тащились девушки худые, лица мертвецки бледные, одежда на них полосатая и на ногах деревянные шлепанцы, как корыта. К нам никого не подпустили, не давали разговаривать. Пришел немец комендант с переводчицей, она была русская, из предателей, и скомандовали идти в клуб, там же была и столовая. Там было много немцев в черной одежде, после мы узнали, что это гестапо. Они объяснили, что здесь мы будем жить и работать. Прочитали цитату, что мы должны делать и как себя вести. Потом дали щи из брюквы и квашеной капусты и 150 гр[аммов] хлеба и повели в лагерную баню, там одели лагерную одежу, пришили знак национальности на рукаве: «ост» и на груди № 18267 — это мой номер, и не стало у меня имени. И повели в барак, где мы должны жить, развели по комнатам, где было 4 двухъярусные койки впритырку, матрац, подушка из стружек, два одеяла — одно вместо простыни, другим накрывались. Но это только название одеяла, на самом деле у нас тряпки половые лучше. Город, где мы жили, назывался Гамбург, а лагерь ГАК. И так с мая 1943 года по май 1945 года работали на заводе, что был рядом с лагерем. Заставляли нас драить в цехах полы, мыть и убирать станки, работать на станках. С работы и на работу водили под охраной с собаками. Били нас жестоко и за всякий пустяк. И за то, что плакали и не так глянули на немцев, за то, что делали брак, а это было очень часто, бывало даже ломали станки. Причем били нас больше немки, они страшно ненавидели нас, за наше желание жить, бороться и не сдаваться. Конечно, среди немцев были хорошие люди. Был один мастер, так он каждую субботу приносил хлеб и давал нам с моей подружкой Шурой потихоньку, чтобы никто не видел, он почему-то нас жалел. Этот хлеб мы прятали и шли в туалет и там съедали.

С нами в цехе работали французы, бельгийцы, итальянцы, сербы, хорваты, чехи. Все они нас, русских, любили. Жили они так же в лагере, но отдельно от русских, и ходили они вольно. Питались они в столовой при заводе, а нас кормили как свиней, прямо в цехе из привезенного бачка[13]. У нас была своя посуда: кружка, [ми]ска и ложка, которую я сохранила. Утром баланда без ничего, в обед суп из [брю]квы или из квашенной капусты и 150  грамм хлеба и одну-две картошины нечи[щен]ные. Хлеб мы не ели, а прятали за пазуху, так ка[к] на[с] учили, давали так называемый чай, то есть горячая водичка. Этот хлеб мы ели в ужин. Картошка часто б[ыла] гнилая и все равно ее съедали всю с[14] кожурой. Голодные, худые[15], ставили нас работать наравне с немками. А когда объявляли воздушную трев[огу], всех выгоняли в бомбоубежище, а мы бежали на улицу и искали столовую, что[бы] что-либо найти поесть. Иногда находили, особенно мужчины, они посмелее, но нас жалели и подкармливали. Но если поймают или заметят, то изобьют до по[лу]смерти, это бывало часто. Нам было жутко трудно, но рядом был лагерь для е[вре]ев, вот им было еще хуже. Мы видели, как над ними издевались: запрягали в [теле]гу, а на телеге большая бочка, не знаем с чем, может с водой, а может и хуж[е,] везли эту телегу 4 человека. На них тоже одежда полосатая, но на спине че[рез] всю спину крест. Когда мы встречаемся с ними с работы или на работу, то [раз]говаривать не имели права, нельзя смотреть на них, а только в землю. Если [это]го не сделаешь, изобьют тут же и их и нас. Недалеко от нашего барака были мужские бараки, но они отделены колючей проволокой, так что общались мы с ними только на работе. И работать мужчинам было тяжелее — самую тяжелую физическую работу — им, а кормили так же, а били похлеще[16].

ОГАЧО. Р-1729. Оп.1 Д. 455. Л. 3–4. Копия. Машинопись.

Главное фото: Группа крестьян, ушедших от немецкой оккупации, у подводы с домашним скарбом. Авторский заголовок фотографии «Они узнали, что такое фашизм». 1943 год. ОГАЧО. Ф. Р-1995. Оп. 2. Д. 101. Л. 1