Эпизоды из моей солдатской жизни

 

2020 год объявлен в России Годом памяти и славы. Во время Великой Отечественной войны сотни тысяч бойцов и командиров проявили геройство на полях сражений, покрыли себя неувядаемой славой. Наравне с солдатами-мужчинами воевали и женщины. В Челябинске в 1975 году женщины-ветераны Великой Отечественной в память о своей боевой юности создали клуб «Боевые подруги», у клуба был свой музей, активистки клуба вели большую патриотическую работу среди молодежи. Еще одна сфера их деятельности – кропотливый процесс по сбору материалов о женщинах-фронтовичках, уточнению их данных через военкоматы. Так, в клубе появилась коллекция воспоминаний членов клуба «Боевые подруги» об участии в Великой Отечественной войне. В результате своей работы клуб к 1985 году собрал сведения о 955 участницах войны – жительницах Челябинска.

К 2015 году клуб «Боевые подруги» практически прекратил свое существование из-за ухода из жизни большинства женщин – ветеранов войны. В апреле 2015 года по поручению военного комиссариата Челябинской области материалы клуба «Боевые подруги» переданы в Объединенный государственный архив Челябинской области. Архивисты провели научно-техническую обработку, упорядочение документов клуба и образовали фонд Р-1903.

Среди документов есть альбомы с фотографиями и личные воспоминания фронтовичек. В данной публикации представлено одно из таких воспоминаний[1].

Автор воспоминания, или дневника, – Семенова (Горшкова) Татьяна Ивановна, 12.07.1922 года рождения. До войны работала медсестрой в больнице Челябинска. Призвана на действительную службу 10 августа 1941 года Тракторозаводским райвоенкоматом Челябинска и направлена в Ашу в эвакогоспиталь 3736 медсестрой. С февраля 1943 года Татьяна Горшкова –  фельдшер 505 гаубичного артиллерийского полка 10 армии Резерва Главного Командования. Член партии с октября 1944 года. Воевала на Ленинградском фронте, в Латвии, Эстонии, прошла с боями Польшу, Чехословакию, войну закончила в Германии, участвовала во взятии Берлина. Демобилизована 21 июля 1945 года на основании указа Президиума Верховного Совета СССР от 26.06.1945. Награждена орденами: Славы 3-й степени, Отечественной войны 1-й степени, Красной Звезды; медали: «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За освобождение Варшавы», «За освобождение Кенигсберга», «За победу над Германией», юбилейные.

Отец и брат, офицеры, тоже воевали, оба погибли. В Челябинске осталась мать, Горшкова Аграфена Андреевна. Сразу после победы в Великой Отечественной войне Татьяна Горшкова вышла замуж за капитана дивизиона 505 ГАП Семенова Алексея Петровича, у них родились два сына.  Муж, инвалид войны, скончался от ран в 1950 году. Татьяна Ивановна Семенова долгое время работала в Челябинском туберкулезном диспансере.

Воспоминания Т. И. Семеновой написаны очень грамотным, образным языком. Читатель становится как бы непосредственным участником событий войны, сражения – так ярко описаны боевые операции. Кроме того, в дневниковых тетрадях имеются стихи автора времен войны.

Публикацию подготовила

ведущий археограф

Объединенного государственного архива

Челябинской области 

Е. Б. Рохацевич

 

Эпизоды из моей солдатской жизни

Эпизод 1[2]

Наш 505 гаубичный артиллерийский полк входил в состав РГК[3]. Освободили Ленинград. Никогда не забудется окончательное наступление Ленинградского фронта, которое началось 14 января 1944 года. Наш полк вел наступление с Пулковских высот.

Ленинград полностью освобожден. Слышны залпы салюта. Ленинградцы ликуют. Мы продвигаемся вперед. Воронья гора, с которой немцы разрушали город, уже обезврежена, позади. Кругом обезображенная, изрытая снарядами, танками земля. Даже машины с пушками не могут пройти, солдаты после залпов подтаскивают их, выбираясь на дорогу. Полк временами останавливается для новых залпов по отступающему врагу. Иду с командиром дивизиона, офицерами на НП. Это 3-4 километра ближе к врагу, дальше от своих батарей. Ясное, очень морозное утро. Уцелевшие березы и кусты в инее. Движение на Красное село – Красносельск. Встречаются разбитые доты, дзоты, уже занятые нашими войсками.

Останавливаемся под открытым небом в траншее только что выбитых немцев. Кругом окоченевшие трупы, очень холодно. Начинается сильный обстрел. Трое у нас ранены. Стою рядом в траншее с командиром дивизиона Поляковым, докладываю ему.

– Завяжи потуже шапку, – говорит он.

Жалко ему меня. Положил на плечо руку в рукавице, думает, что будет все же теплее. И передает по телефону координаты на огневые.

– Вот сейчас обстрел кончится, – говорит капитан Поляков, – отправляй раненых и сама с ними. Не заблудись. Придете, пусть мне доложат. Найдешь?

Не успела ответить, как рядом разорвался снаряд. И чувствую, как рука Полякова, ослабевая, сползает с моего плеча. Он наклонился на бруствер траншеи. Рана оказалась смертельной. Похоронили на батарее, как всех. Речи, залп – и все.

Я его часто вспоминаю как доброго, очень тактичного человека. Запомнился такой случай. Иду однажды по батарее и слышу людские громкие голоса и матерщину. Сама не поняла, как размахнулась и изо всех сил ударила здорового мужика по лицу. Тот не сразу понял, кто и за что. В это время заходит наш командир дивизиона Поляков и спрашивает: обижают? Нет, отвечаю, матом ругаются.

– Предупреждаю, еще услышу, строго наказывать буду.

С тех пор увидят – иду, кто-либо громко предупреждает: тихо! Т.Т. идет. Это они меня так называют: товарищ Таня. Я не обижаюсь.

Вот и Красносельск. Настроение у всех хорошее. Радость на лицах: освобожден город от страданий! Гоним врага с родной земли. Потому ли, что ждали нового командира, или по какой-то другой причине, нам дали передышку на сутки. Среди высоких берез в Красносельске стоит уцелевший настоящий деревянный дом с крышей и даже крыльцом, но двор разорен. Решили устроить банный день – это тоже праздник. У всех хорошее настроение. Заняты солдаты своими хозяйственными делами. Подшить подворотнички, побриться, подстричься. Любо посмотреть.  В доме солдаты помыли полы, настелили свежей соломы. Хозяйка этого дома посадила всех ребятишек, их у нее трое, на печь, и они с удовольствием едят армейскую кашу.

Вечер. Идет спокойный тихий снежок. Только где-то на приличном расстоянии идет война. Завтра мы ее догоним и будем гнать врага туда, откуда пришел. Располагаемся на ночлег, а командира все нет. Кто-то его видел в штабе и говорит: свой человек! Сосчитали боевые ордена, даже орден Красного Знамени есть, настоящий командир, решили все. У наших в полку ни у кого нет.

Я пришла поздно, дел много успела сделать. Устала. В комнате горела коптилка, и солдаты кто на лавках, кто под ними, на полу – всюду спали. На улице стояли часовые, изредка нарушая тишину: кто идет? Я вошла тихо, чтобы не разбудить людей. У самого порога у стены стояла табуретка, а подальше, вплотную к ней – детская кроватка-качалка. Днем в ней спал трехлетний ребенок. Села я на табуретку, облокотилась на качалку, и так показалось уютно, что вслух сказала: ой, как хорошо. Лечь некуда. Хозяйка сама улеглась и детей всех разместила на большой русской печи, а мне показала на качалку. Я не сразу поняла, но когда она бросила мне одеяльце и шепотом сказала, указав на качалку: ложись, я с благодарностью ей улыбнулась: спасибо. Сняла сапоги, шинель, ремень, все под качалку положила. И гимнастерку расстегнула, две верхние пуговицы. Легла. Почувствовала под головой перовую подушку, подумала: я первый раз за эти два года по-человечески ложусь в постель. Только ноги некуда вытянуть.

Женщина с печки смотрела на меня и почему-то вытирала слезы. Послышался окрик часового. Ему ответили паролем. Заскрипел под сапогами снег и, распахнув дверь, вошли офицеры. Лейтенант дал команду: встать! Пока они знакомились, я обдумывала, как мне быть. Я же не скоро отсюда выберусь, да пока оденусь. Лучше я побольше укроюсь, они скоро уйдут. Посторонние офицеры вышли. Остался новый командир дивизиона. Он сел на табуретку и сам того не замечая одной рукой покачивал лежащую в качалке меня. Лейтенант Андрюшин стоял рядом, понимая мое состояние. Я смотрела на солдат меж перегородок своей колыбели, видела, что они еле сдерживают смех. Разговор перешел на свободный тон, и новый командир громко, по-мужски, выругался матом. Я видела, как лейтенант вздрогнул, а солдаты захохотали. Капитан почувствовал неловкость, спросил: я что-то не так сказал?

– Все нормально, товарищ капитан. Только у нас тут медик – девушка. Она не любит матерщину, –- смущаясь сказал лейтенант.

– Где медик? – капитан резко отдернул руку. – В детской качалке? А ну-ка я посмотрю.

Смех стал общим.

– Вовремя надо предупреждать, товарищ лейтенант.

Освободившись, я выбралась из постели, застегнула пуговки на гимнастерке, надела ремень, подала руку, назвала себя по должности. Он тоже представился.

– Капитан Семенов. Вот мы и познакомились. – Он все еще улыбался, – прошу прощения, исправимся, какие наши годы.

– Проще, наверное, мне научиться так же разговаривать. Иначе не уживемся.

– Правильно, в штабе предупреждали быть осторожнее. Говорят, маленькая, а враз по шее огреет.

– Но это к слову пришлось. Не переживайте, уживемся.

Эпизод 2[4]

После Ленинграда наш полк освобождал Псков, Остров, Латвию. Эстонию. Помню, как мы освобождали город Тарту. Наверное, наш полк сыграл основную роль и ему присвоили звание Тартусский 505 ГМП[5].

Август 1944. Наш 505 гаубичный артиллерийский полк армии РГК прорыва перебрасывают на новое место, куда-то совсем в другом направлении. Едем, едем. Какая движется сила! Пушки, танки, пехота, минометы, «катюши». Наш полк в каком-то перелеске остановили и большую часть личного состава без техники направляют на какую-то высоту. Шли пешком весь день. Вот и она показалась. Действительно, среди лощин и ровного на десятки верст поля высота занимает господствующее положение. С этой высоты вокруг местность на много верст просматривается. Нашей части надо подойти к ней с той стороны, где немцы считали невозможным. У подножья высоты заболоченная низина и очень крутой подъем. Трудно на нее человеку забраться, а как же техника через топкое болото на гору?

Объясняет мне офицер: потому и весь личный состав идет, чтобы протолкнуть технику через эту низину и обеспечить ей подход к высоте. Зато немец с этой стороны нас не ждет. Надо его отвлечь, основное наступление будет не отсюда. К утру должны подготовить и огневые, и подход – заровнять болото, все лопатами, вручную.

Офицеры шли навстречу по тропинке. Спрашиваю у офицера Гурвича: что, немец далеко от нас?  

– Как – далеко? Он на высоте и находится. Только вот там. Посмотри в бинокль – увидишь.

Вижу деревню с тополями и скворечниками.

  Это маскировка. Там большое сосредоточение немецких войск и хорошее укрепление. Нет, это не дома, а дзоты, вся высота изрыта траншеями. Так укрепился враг, что не подступиться ни с какой стороны. Надо за ночь выкопать траншеи, капониры для снарядов, пушек. Надо подойти к ней, взобраться вот с этой стороны на эту высоту, а она почти как отвесная гора крутая, подтянуть туда машины и пушки, тысячу танков и армию солдат. Взобраться на нее всей этой армией так, чтобы немец не заметил.

Осуществимо ли? Надо! Значит, сделают. Сразу же из леса вошли в золотую спелую рожь. Солдаты, как инкубаторские цыплята, нырнули в нее и растворились, оставив чуть заметные тропинки. Боже, как жалко ее мять, вздыхает пожилой солдат. Ничего не поделаешь, утром и колоска от нее не останется, как пройдут по ней тысячи солдат да вся техника. Бросаются в глаза цветы-васильки, как они хорошо смотрятся среди золотых стеблей...

Спросила, где лучше медпункт делать? Мне показали план хозяйства. Поняла, что надо траншею для медпункта вырыть до выхода к транспорту. Мы с санитарами (их два человека) и санинструктором Мандрыкиным приводим в надлежащий порядок свой МП. Делаем сток дождевой воды и чтоб  носилки на землю ставить – такие барьерчики. Перевязочного материала должно хватить. У всех абсолютно солдат есть индивидуальные пакеты (наивно было так думать).

Солдаты шутят: Т.Т., где копать яму для нас? Это значит: Таня, где для медпункта место?

Опишу работу фельдшера-медработника при воинской части на фронте, хотя эта невидимая работа не учитывалась, но она играла огромную роль.

Утром: 1. проверка пищеблоков (следили за санитарным состоянием, как в мирное время. Требовали строгого соблюдения всех санитарных норм  и правил), хранения продуктов.

2. Проверка всего личного состава, выявление больных, температурящих, легко раненых (скрывали солдаты ранения). Перевязка оставшихся в части раненых, лечение больных.

3. Проверка землянок, мытье в бане с прожаркой всего белья, шинелей.

4. Проведение занятий среди всего личного состава, оказание медпомощи при ранении, контузии. Часто бываем на НП[6]. Помогаем населению, больным, раненым, бывшим в оккупации.

5. Прохожу все занятия, которые проводятся с солдатами. Охотно занимаюсь и часто заменяю наводчика при стрельбах из пушки-гаубицы.

... Командир дивизиона капитан Семенов А. П. объясняет командирам батарей, где должен быть противотанковый ров, где – траншеи. Я поняла, что наш дивизион ставят на прямую наводку и на самый передний край, в круговую оборону. Будет страшно тяжело. На чем и как буду раненых отправлять? Обычно –  на повозках, машинах, даже танки останавливаем. Но тут другие условия.

Работа кипела. Высота превратилась в муравейник. Копают молча, только броски земли видать, а тысячи человеческих фигурок уже вкопались, ушли в землю.

Подошел командир дивизиона капитан Семенов: давай попрощаемся. У нас, наверное, больше не будет времени. Прошу, запиши адрес отца. Если что, не таи обиды. Прости. Береги себя. Повстречайся со всеми офицерами, поговори, в расчеты к солдатам дойди – тоже надо – и всем пожелай доброго настроения, чтобы не заметили тревоги, будь ласковой, не скупись на улыбки. Да ты умеешь с ними разговаривать. Ясно? Ну, я пошел, – обнялись.

Вспомнила, как этого капитана из-за меня весной чуть не разжаловали и не отослали в штрафную роту. Самой потом пришлось его выручать, вот и чувствует свою вину, говорит – прости.

Почему немец молчит? Он же все видит. Нет, ему сейчас время подтягивать силы. Но он ошибся, ему нас не перехитрить.

Взобралась на бруствер траншеи, взглянула в сторону немцев. Хорошо видны простые деревенские домики – большая деревня, высокие тополя, скворечники на длинных палках.

– Жители есть? - спрашиваю у офицера.

– Какие жители? Там же сплошь доты, дзоты, танки, артиллерия. Такие укрепления, пожалуй, еще не встречали. Ни с какой стороны подступиться к высоте невозможно.

Солдаты после копки отдыхали. Доставали свои вещмешки, сухари и, запивая водой из фляжки, тут же, не дожевав, валились на свежий холмик земли, засыпали.

По траншее гуськом шло командование полка. Свиридов подает руку, здороваясь, спрашивает: как жизнь? Письма из дома? Ну, слава богу.

– Теперь к тебе такая просьба, товарищ Таня. Пойдем с нами, будь ласковой с солдатами. Нам очень трудное испытание предстоит. Не скупись на доброе слово, улыбку.

Взглянула на комдивизиона Семенова, улыбнулась.

– Что так? – заметил комполка.

– Только что такое же распоряжение получила.

Первый расчет. Командир Толя Диянов, ему 18 лет. Остальным (пять человек расчет) – по 35-40 лет. Хорошие солдаты, добрые люди. Командир безусый, шутя, зовет их мальчишками. Они не в обиде.

– Ну, как дела, мальчишки? Где санчасть, знаете?

– Сами рыли, как же, – отвечают солдаты.

– Индики есть (индивидуальные перевязочные пакеты)?

– Есть.

Хотелось подойти к каждому, поклониться низко, сказать спасибо и расцеловать, как родных людей. Так много с ними вместе пережито. Как знать, останемся ли живы через час-два? Положила руку на плечо Толи, их командира, но он, приподняв плечо и наклонив голову, прижал мою руку к уху. Быстро повернулась и поцеловала его.

– Это вам за то, что так хорошо санчасть сделали.

Третий расчет. Зашла вперед командиров. Ребята вытянулись по команде «смирно».

– Вольно, – тихо сказала им. – Письма все написали своим женам-невестам? Что, опять мне придется писать? – подмигнула солдату с усами.

Отвернувшись к другим, сказала: однажды приходит ко мне красивый молодой солдат (усы зашевелились, и он чуть заметно улыбнулся).  Смотрю на него и думаю: до чего же в нашей дивизии красивые, смелые, веселые, хорошие ребята (усы расплылись в улыбке). После войны вот такой красавец с ума сведет всех девчат. И зачем, вы думаете, он зашел? Попросить жене письмо написать. Что, сам не мог? – спрашиваю (усы и брови недовольно задергались). Говорит, ты женщина, знаешь, какие слова вам нравятся. – О своей любви ей напиши любыми словами, она поймет. Как скучаешь, что думаешь, как ждешь встречи. – Я ее сильно люблю, да слов таких не подберу, – говорит красавец парень. – Не забывайте самые добрые слова для своих жен. Как молитву шепчите, они их и отсюда услышат.  

   – А что это ты сегодня такая разговорчивая? – спросил пожилой солдат. – Может, потому, что дивизион поставили на прямую наводку. Вряд ли придется еще поговорить. Пожелай нам лучше, если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой.

Вечереет. Поднявшись из траншеи, смотрю в сторону своих тылов, туда, где подходит техника, где как будто бы с той стороны надвигается страшная гроза. По земле проходит дрожь, сливается с грохотом приближающейся техники. Гул все усиливается и усиливается. Тряслась под ногами изрытая до единого метра земля, вздрагивая как от подземных толчков. Живая лавина черной полосой наступала на высоту в темноте, без зажженных фар. Пятясь, машины вели командиры, как на веревочке. Но под тяжестью пушек они все равно скатывались вниз, и тогда десятки мужских рук и плеч, подставив свою силу под колеса и борта, заставляли их ползти в гору.

Слышу знакомые голоса командиров. Это наш полк прибыл на высоту первым. По голосам офицеров догадываюсь, какая батарея где разместилась. Как они хорошо ориентируются на высоте, оказывается, она изрыта планово, умно, даже есть широкий проспект, по которому и подходит техника. Разместили, как на шахматной доске. У каждой пушки-пешки свое место. Наш  дивизион разместили первым от немецких позиций.  Самый передок, называют солдаты. Немецкая территория высоты оживилась. Повисли в небе над нами красивые цветные ракеты, но наши не обращали на них внимания, даже когда засвистели пули и стали рваться артиллерийские снаряды, уже ничего нельзя было остановить. Солдаты меж собой разговаривали.

- А, гад, боишься, вот так-то на чужой земле жить!

Лавина наших машин, пушек, танков, пехоты все шла и шла, стараясь быстро, без лишнего шума найти себе место.

Наступает рассвет. Оседает туман, превращаясь в холодные капельки росы. Снова поднялась из траншеи, смотрю, что же происходит на высоте. Она как пуп земли и по форме, и по положению на сегодня. Высота превратилась в страшное, разъяренное чудовище. Высоты не узнать. Ощетинившись поднятыми дулами-стволами, нахмурив густые колючие брови, прочно вкопавшись в землю, растопырив широко ноги, согнув в локтях мускулистые чугунные руки со сжатыми железными кулаками, суровым стальным взглядом она молча смотрит в сторону врага. Живые морщинки-траншеи на ее лице передавали нетерпеливое возмущение. Все сотни, тысячи пушек, минометов были готовы сказать врагу решительное, неумолимое НЕТ!

Минометы «катюши» стояли в низине под горой. Они и отсюда найдут врага в любой дыре, куда бы он ни заполз. Их стройные ряды, соблюдая должный интервал, ждали команды. Быстро, одним махом с них уже снимали маскировочные чехлы, и они, как близнецы, Василисы прекрасные, освободившись от зеленой лягушачьей шкурки, поблескивали своими коронами-стволами.

Вот сейчас начнется наступление, мелькнула мысль. НАЧАЛО-О-О-СЬ!

Не успела догореть вспыхнувшая сигнальная ракета, как чудовище-высота выдохнула в один миг сотни, тысячи снарядов с языками огня, и они, как святое проклятие, посыпались на головы врага. Что там происходило, страшно представить.

Враг присмирел, спрятался в бетонные укрытия. Но ему и там не спастись. Расковыряют твои доты и дзоты, как коросту, и будешь вынужден ползти с чужой святой земли. Будешь лязгать зубами, как битый хищный зверь.

В воздухе стало темно от дыма и гари. Воздух накалился. Трудно дышать, да и как не нагреться ему, когда сотни дул – стволов пушек и минометов – накалились до красна. Гром от выстрелов заглушал собственные голоса. Солдаты работают с открытыми ртами: так надо, чтоб не полопались перепонки и не оглохли. В черных от пота и пыли гимнастерках они, как автоматы, четко, быстро, слаженно делали одно дело: получали команду и били, били, били по цели – по врагу. Вот уже два часа канонада. Миллионы снарядов пролетали над нашими головами, образуя раскаленную крышу. Залп за залпом дают гвардейские минометы «катюши». Артподготовка длилась два часа. Наступает затишье – антракт. Взяли власть наши самолеты. Одна партия самолетов, вторая – разворот делают почти над нами. Хотя бы не ошиблись да по своим не ударили. Рядом с немцем недолго и ошибиться. В это время вся техника, за исключением нашего полка и еще каких-то частей, снялась и ушла на другой рубеж. Артподготовку сделали, отстрелялись, нашумели. Немец подтянул сюда все свои силы, а теперь его с другой стороны – и по шее. А мы тут, выходит, как приманка. Что поделаешь? Война. Добьют его, гада, все равно.

Обозлился враг, вылез из укрытий, дал ответный огонь – контратака. Бомбят, уйма самолетов. Раненый страшно много. Одна не справляюсь, помогают, кто может. Перевязываю в своем медпункте. Это просто яма четыре метра длины и ширины, выступы из земли, где ставлю носилки. На полу ямы окровавленные тряпки от брюк, гимнастерок, клочки ремней, сапог, ботинок. Страшно много тяжелораненых. Их отправкой занимается какой-то незнакомый офицер, капитан. Голова не забинтована, но волосы слиплись от крови, по щеке тоже течет струйка. Перевязывать не дал: чепуха. Вывозить раненых нет возможности – носилок мало. Их выносят на плащ-палатках, шинелях, как могут. От одного крика капитана все мои носилочные, обескровленные приходят в сознание, и кто ползком, кто с помощью других тихонько спускаются по траншее вниз. Правильно. Пока живы, действуйте. Я очень благодарна этому капитану, лучше не скапливать раненых. Разогнал всех и сам ушел в низину. Надеюсь, он и там не бросит их.

Из нашего дивизиона тоже раненых много. Перевязываю и сразу даже не узнаю: измученные, в грязной окровавленной одежде.

Снаряды рвутся бешено. Из одного расчета в другой бегу пригнувшись. А сколько трупов! Сколько! О, господи, через них шагаю. Из второго расчета ранен мой любимчик лейтенант Слава Болдырев, ему 20 лет. Милый ты мой! Шепчет: Таня, пить. Как ты еще дышишь? Разорван весь живот. Никакая повязка закрыть рану не поможет. Стягиваю клочки рубахи, все кишки разорваны, там и глина, и щепки от ящика. На носилках отправила, под голову его вещмешок положила. Он его так хранил, там письма и полотенце из дома. Умываясь, он им не вытирался, а смотрел, как на икону и что-то шептал. Толя Диянов ранен в голову. Перевязка бесполезна. Умер через минуту. Их у меня, раненых, уже несколько человек. Надо быстро работать, а ты не можешь без слез, без рыданий души. Ведь ты же его только что видела здорового, он тебе помогал раздеть вот того раненого Колю. Весь день стоны, раны, смерть на твоих руках. Можно сойти с ума. Наверное, потому в любую свободную минуту в любых условиях засыпаешь, от всего пережитого кружится голова, шум в ушах и нервы на пределе, как взведенный автомат.

Тут же при мне разорвался снаряд прямо в середине расчета. Погибли три человека. Снова один за другим взрывы. Чувствую сильную боль в ноге, сапог наполняется кровью: рана в бедро, чуть повыше колена небольшая, могу стоять на ногах. Чепуха, как говорил тот капитан. Среди взрывов и дыма маячат люди, делая свое дело. Наш дивизион еще не прекращал стрелять. Устали люди, да и так их мало осталось. Похоже, только нашим, кто на переднем крае, так тяжело.

Бомба!... А-А-А! В угол медпункта угодила бомба. Выхваченная ею земля вместе с кусками человеческих тел взлетела высоко, свистя осколками. Вторая бомба, третья… Артиллерия врага с новым ожесточением кромсала уже всю избитую, изрытую воронками землю. Все перемешалось. Нет медпункта. Хорошо, что раненых не было. Перевязываю прямо в траншеях, в расчетах, на огневых позициях дивизиона.

Наши пушки все еще сдерживают натиск врага. Горы пустых ящиков от снарядов брошены в беспорядке. Идет дождь. Наверное, давно. Много воды в траншеях. Глина раскисла, вязкая, тяжелая.

Болит нога, не вмещается в сапог. Сапожник без сапог – медсестра без повязки, вертится в голове какая-то глупая мысль. Хорошо, что дождь остужает раскаленные до красна стволы гаубиц. Раненых перевязывать нечем. Бинты были, но взорвался ящик.

Опять земля трясется под ногами. Где-то звякает железо. Ах, это танки! Немецкие танки?! На наши позиции?! Пять, семь… Много. Много. Как разъяренные пятнистые собаки, перегоняя друг друга, с оскаленными зубами. И все на наши огневые… В расчетах – один-два человека. Одна пушка вообще без людей.

Кто-то схватил меня за руку: Снаряды! Подаю снаряд, тяжелый, большой. – Быстрей, быстрей! Еще быстрей! – Кажется, прошла вечность, нет сил. Неправда. Я сейчас! – Снова подаю снаряды.

Горит танк. Бежим к другому расчету: Стреляй! Сама! Скорее! – Навожу наступающему танку прямо в лоб меж «глаз». – Движется огромная машина, как дом. Стреляю. – Умница! – Горит, гад! Не пришлось фашисту завершить коварное преследование. Загорелся у самого бруствера окопа.

Где-то по другую сторону, правее нас, развернулась большая группа наших самолетов. Взревел воздух от разрывов, и началась новая артиллерийская канонада. Вот это то, что должны были делать на основном направлении наступления, а у нас была просто стратегически необходимая игра. Немецкой пехоте не пришлось подняться. Горели немецкие танки, как навозные кучи, густо застилая все вокруг едким дымом.

Приходим в себя. Первый раз смотрим друг на друга. Без слов, крепко обнявшись, оба плачем. Это оказался капитан Алексей Петрович Семенов, командир второго дивизиона 505 ГАП. Уцелевшие мужики, иначе не назовешь, в лохмотьях, грязные, без пилоток, обнимаются и тоже плачут.

Только сейчас почувствовала сильную боль в раненой ноге. Не могу снять сапог – так сильно отекла нога. Помог старший лейтенант Гурвич, просто распоров его перочинным ножом по шву. Удивился: как ты могла бегать, подавать снаряды, оказывать солдатам помощь? Больно? – Да.

Рана бедра правой ноги небольшая, чуть выше колена, но там торчит осколок, острый, как шило. Задеваю его юбкой, а она засохла от крови да глины, жесткая, как брезент. Ухожу помыться к воронке, наполненной водой.

– Ты без меня не уходи, тебе нельзя, ты такая бледная, сама понимаешь, можешь упасть. Я сейчас перевяжу тебе ногу, – говорит лейтенант. – Сама. – Надо осколок удалить. – Чем? – Отвернись, подними юбчонку, не стесняйся. – Наклонился и зубами в один миг. – На! На память. –  Правда, как шило, только намного больше.

Сняла гимнастерку, юбку замочила, и вода стала кирпичного цвета – кровавая. Все отполоскала, отжала – и снова на себя. Все рваное, мокрое, но стало легче и ноге, хотя идет кровь. Теперь помою чулки, сапоги. Разулась, стою босая на сырой глине. Вдруг кричу не своим голосом: А-ай! Сбежались парни. – Червяк! Червяк!.. – Дождевой червяк, зажатый судорожно сведенными пальцами ноги, извивался, пытаясь высвободиться. Падаю, теряя сознание. Чувствую, льют на мое лицо воду.

– Думал, на мине подорвалась, – сказал капитан Семенов.

– Да, это просто нервы. Шутка ли, девчонке такое пережить. Это мужику не под силу, а тут… Ей бы на танцульки ходить. Другим и во сне не приснится.

На следующий день передали газету, где во всю полосу под заголовком «Герои нашего подразделения» писали о нас. И мой портрет (очень некрасивая). И чьи-то стихи:

Не все читающие сводку

Представить могут хоть на миг,

Что значит бить прямой наводкой,

На доты выйдя напрямик.

За этот бой я была награждена орденом Славы 3-й степени.

Эпизод 3[7]

Предлагают вступить в партию. Понимаю, большая честь, большая и ответственность. Сумею ли оправдать? Хотелось сделать что-то значительное, героическое, но я не летчик, не разведчик, а в нашей медицинской работе все обыкновенное.

Через три месяца кандидатского стажа – член ВКП(б). Стала строже, взрослее. Раньше не упрекала себя за то, что накручивала на бумажки волосы, позволяла носить локоны, украдкой огрызком карандаша красила брови и смотрелась в зеркальце. Теперь считаю это не солидно. Знаю, за что меня все любят – и пожилые, и молодые солдаты – за скромность. Не курю, не переношу сквернословия. Поэтому, если при мне кто-то выругается, обижаюсь до слез или сержусь. Редко стали ругаться солдаты. Считают строгой. Поневоле будешь строгой и скромной, когда сотни глаз за тобой следят. Думаю, если ранят, смогу ли боль перенести без стона? Надо. Если плен? Скорее – смерть. Но мало ли какие могут быть обстоятельства. Знаю одно, никакая сила не заставит изменить долгу. Если будут пытать? Если будет не под силу сдержать пытки? Выцарапаю глаза фашистам. Скрученные руки? Проклятьем своим убью их.

Продвигаемся вперед. Уже бои идут на Одере. Ранен командир дивизиона капитан Семенов. Ранение в грудную клетку, в правое легкое разрывной пулей. Апрель, а жара. Раненому тяжело. В сознании. Умоляюще смотрит – спаси. Перевязала. Но не это главное. Кровотечение внутриполостное, задыхается, посинел. Еще трое раненых в живот, в голову – два связиста. Везу на машине сама до первого попавшегося санбата. Немцы бомбят Одер. Мы уже его форсировали, и это случилось по ту сторону реки. Еще ни один санбат не переправился. Как доставлять раненых? Надо обратно через реку. Все мосты перебиты. Довезу ли капитана, плачу, делаю ему укол  камфоры. Вот уже 3 часа ищем переправу.

 Довезла всех живыми. Тут же – на операционный стол. Меня зовут на операцию вместо операционной сестры. Иду, вижу, как идет операция. Тяжелая, вряд ли будет жить капитан. Только утром положили на койки всех троих в одну палату, попрощалась, поцеловала каждого, уехала обратно в часть.

Эпизод 4[8]

Ну, вот и бои за Берлин. Уже утро. Как все на войне необычно. Вот хотя бы сегодня ночью: этого ни в одном кино отобразить невозможно. Где-то в 3-4 часа ночи зажглись все освещающие прожектора. И направили свои лучи на Берлин. Представляете, какое это зрелище! Огненная полоса – и тут же со всех сторон артиллерийский огонь. Так брали Берлин. Наша часть участвовала и во взятии Рейхстага.

Вернулся раненый капитан Семенов…

…Тогда у меня была фамилия Горшкова.

 

Стихи Татьяны Семеновой[9]

Медички-фронтовички

В накрахмаленном халате,

Девчонке восемнадцать лет,

В хирургической палате

Тихонько выключила свет.

Уснули тяжелобольные,

Уснуть могла бы и сестра,

Но мысли страшные такие –

Глаз не сомкнула до утра.

Гроза нависла над страной,

Перечеркнула мир войной,

Шагнул народ из рая в ад.

Оставив мирные дела,

Ушли на фронт отец и брат.

И ты идешь в военкомат.

Полковник, красные петлицы,

С глубоким шрамом на лице

Спросил: работаешь в больнице?

В палате чистенькой, в тепле?

Послушай, дочка, старика.

Вы добровольцами на смерть идете,

Как будто жизнь не дорога.

Вам, девчонкам-фронтовичкам,

По восемнадцать-двадцать лет.

Как страшно, дочка, без привычки

В траншее жить, где крыши нет.

И в снег, и в дождь, под бомбы, пули,

В мужских тяжелых сапогах

Навстречу смерти вы шагнули

С мольбою в девичьих глазах.

На серые солдатские шинели

Вы поменяли белые халаты.

Вы из палат ушли в траншеи.

Вы не девчонки, вы – солдаты.

Вы забывали о себе,

Увидев Родину в беде.

Хочу тишины[10]

Когда кончится война,

Если останусь жива,

Уеду домой одна,

Расскажу, как в войну жила.

 

Перед окном посажу сад:

Яблони, вишни, цветы.

Будет плодами радовать взгляд,

Залечивать раны войны.

 

Люди пойдут смотреть кино,

Кино про войну и бои,

А я закрою плотно окно,

Закрою двери свои.

 

Только тому стану женой,

Кому больше всех нужна,

Стану другом, если надо, рабой

Обездоленному войной.

 

Будет у нас семь сыновей,

Им расскажу про войну.

Про смелых, умных парней,

Что принесли тишину.

 

Буду им добрая мать,

Ошибки и слабости все вдвойне

Буду им прощать.

За тех, кто погиб на войне.

12.05.1944 г.


[1]  ОГАЧО. Ф. Р-1903. Оп. 1. Д. 102. 

[2] ОГАЧО. Ф. Р-1903. Оп. 1. Д. 102. Л. 1-5. 

[3] РГК – Резерв Главного Командования. Он включал в себя сформированные и вновь формируемые соединения, а также части, выведенные в резерв с линии фронта и находящиеся в резерве Верховного или Главного Командования.

[4] ОГАЧО. Ф. Р-1903. Оп. 1. Д. 102. Л. 6-13. 

[5] ГАП – гаубичный минометный полк.

[6] НП – наблюдательный пункт.

[7] ОГАЧО. Ф. Р-1903. Оп. 1. Д. 102. Л. 7-16. 

[8] ОГАЧО. Ф. Р-1903. Оп. 1. Д. 102. Л. 18. 

[9] ОГАЧО. Ф. Р-1903. Оп. 1. Д. 102. Л.. 21.

[10] ОГАЧО. Ф. Р-1903. Оп. 1. Д. 102. Л. 23.